Тайное желание

— Всё, что я знаю о себе, это то, что меня поглотило, всё это — слышу я свой голос. Это признание даётся мне с таким трудом, будто я вырываю собственные зубы. — Братва. Организация. Жажда власти, контроля, доминирования. Это всё, что у меня когда-либо было. Это всё, на что я способен.

Она на мгновение замолкает, но её взгляд немного смягчается.

— Должно быть что-то ещё.

— Почему?

— Потому что ты не такой, как все. — Она протягивает руку и касается моего лица. — Я видела это в те моменты, когда ты расслаблялся. Когда ты обнимал меня, пока я плакала. Когда ты говорил, что я ни в чём не виновата. Когда ты смотрел на меня так, будто я – это то, что ты хочешь сохранить, а не то, чем ты владеешь.

Я хочу верить ей, что во мне есть что-то, что стоит сохранить, вокруг чего стоит строить жизнь. Но я так долго был тем, кем меня хотела видеть «Братва», что уже не знаю, остался ли во мне кто-то другой.

— Расскажи мне о себе, — тихо говорит она. — Кем ты был до всего этого?

Никто никогда меня об этом не спрашивал. Ни разу за всю мою жизнь.

Мне следовало бы уйти от ответа, сменить тему или, может быть, снова заняться с ней сексом, пока мы оба не выбьемся из сил и не будем не в состоянии говорить.

Но я этого не делаю.

— До всего этого меня не существовало, — говорю я наконец, откидываясь на подушки и глядя на неё. — Мой отец был паханом. Я вырос в этом мире. Он убил человека у меня на глазах, когда мне было десять. Он убил мою мать за то, что она якобы ему изменяла, хотя я понятия не имею, правда это или нет.

Её глаза округляются.

— Андрей...

— Я всегда был таким, — твёрдо говорю я, игнорируя извинения, которые, как я знаю, она хочет принести за то, в чём не виновата. — Больше я ничего не знаю. Ни нормальной жизни, ни покоя, ни существования без насилия и постоянной насторожённости. Но мой отец не умел делегировать полномочия. Он ревностно оберегал всё, что имело отношение к его организации, поэтому никогда не давал мне никаких обязанностей, которые были бы на виду у других. Потом он умер, и…

— И теперь ты пахан, — тихо говорит она.

— И теперь я пахан. — Я смотрю на неё. — Я унаследовал это, но не заслужил. Так считает большинство моих людей. Я пахан уже год. Любая моя слабость убеждает их в том, что я не заслуживаю того, что мне досталось, что любой из них справился бы лучше. И ты была самым ярким тому подтверждением.

Она прикусывает нижнюю губу.

— Хотя это из-за них я оказалась там. В твоём особняке.

— Конечно. И они считают проявлением слабости то, что я не убил тебя сразу. Или то, что я не схватил твоего отца и не выпытал у него выкуп.

Она резко смотрит на меня.

— Почему ты этого не сделал?

— А ты бы хотела, чтобы я это сделал?

Она медленно качает головой, и я пожимаю плечами.

— Ну вот и всё.

— Так чего ты хочешь? — Лизи смотрит на меня. — Ты же чего-то хочешь?

— Я больше ничего не знаю. Я не могу быть никем другим. Но впервые… да. — Я протягиваю руку и провожу пальцами по её волосам. — Я хочу кое-что. Я хочу тебя. Не как пленницу. Не как рычаг давления. Не как собственность. Просто… тебя.

Её глаза наполняются слезами.

— Андрей…

— Я не знаю, как это сделать, — продолжаю я. — Я не знаю, как хотеть чего-то, не поглощая это. Не контролируя это. Не делая это своим во всех смыслах. Меня не так учили выживать.

— Ты мог бы попробовать, — шепчет она. — Просто… попытайся довериться мне, Андрей. Если бы ты мог…

Я прищуриваюсь.

— Тебе что-то от меня надо?

Она делает вдох.

— Я хочу, чтобы ты попробовал ещё раз. С моим отцом.

Все мышцы в моём теле напрягаются.

— Нет.

— Андрей...

— Он пытался убить меня, Лизи. Он устроил засаду. Из-за него погибли люди. Из-за его нежелания вести переговоры, платить, делать что-либо, кроме развязывания этой войны. — Я отстраняюсь от неё и сажусь. — Я не дам ему ещё одного шанса пустить мне пулю в голову.

— Не на той же территории, как раньше, — быстро говорит она. — Приведи его сюда. В этот дом. Только его, без охраны, без оружия. Дай мне с ним поговорить. Дай мне убедить его прекратить это.

Я качаю головой.

— Это безумие…

— Разве? — Она тоже садится, и одеяло сползает с неё. Кажется, ей уже всё равно, что она голая. — Он мой отец. Он любит меня, хоть и не умеет этого показывать. Если я смогу дать ему понять, что я в безопасности, что я сама выбрала этот путь, что продолжение этой войны приведёт лишь к тому, что меня убьют под перекрёстным огнём... может быть, он прислушается.

— А если нет?

— Тогда, по крайней мере, мы попытались. — Она протягивает мне руку. — Андрей, я знаю, что смотрю на вещи более оптимистично, чем ты. Я знаю, что, возможно, наивно представляю себе, как устроен этот мир. Но я также знаю своего отца. И я знаю, что всё закончится только тогда, когда кто-то разорвёт этот порочный круг... когда кто-то выберет мир, а не месть.

Я хочу сказать ей, что это невозможно, что такие люди, как Александр Бауман, не выбирают мир. Они выбирают победу или смерть, и третьего не дано. Но я вижу надежду в её глазах, отчаянную веру в то, что, может быть, только может быть, есть выход из этой ситуации, который не приведёт к ещё большему кровопролитию.

И я хочу дать ей это. Я хочу быть тем, кто может предпочесть надежду цинизму, доверие – контролю.

Даже если это меня убьёт.

— Если я это сделаю, — медленно говорю я, — и что-то пойдёт не так... если он что-то предпримет, если это очередная ловушка...

— Этого не будет, — перебивает она. — Я позабочусь об этом. Сначала я поговорю с ним, выдвину условия, дам понять, что любое насилие обернётся против меня. Он не станет рисковать.

— Ты этого не знаешь.

— Я знаю его лучше, чем ты. — Она сжимает мою руку. — Пожалуйста. Дай мне попробовать. А потом... Тогда, может быть, мы сможем понять, есть ли у нас выход. Что-то, что действительно может быть... реальным.

Это слово повисает в воздухе между нами.

Реальным.

Как будто то, что у нас есть сейчас, ненастоящее, недостаточное. Как будто мы могли бы построить что-то большее, если бы у нас был шанс.

Я должен сказать ей, что риск слишком велик, что я больше не доверю её жизнь Александру Бауману, и это фантазия, которая закончится разочарованием или смертью. Но я смотрю на неё, обнажённую и уязвимую, такую чертовски смелую, решившуюся на ещё одну попытку, и не могу заставить себя произнести эти слова.

Может быть, она права. Может быть, есть путь, который не приведёт к бесконечной войне и кровопролитию.