Тайное желание

Стыд накатывает мгновенно и душит, словно живое существо, которое обвивается вокруг моего горла и сдавливает его. Мой желудок переворачивается, желчь подступает к горлу. Я резко отстраняюсь от него, отползая назад по кровати, пока не ударяюсь спиной о спинку.

— Лизи? — Он садится, на его лице отражается беспокойство. — Что не так?

Что не так? Всё. Всё это неправильно.

Я позволила себе увлечься мужчиной, который похищает невинных женщин. Я влюбилась в того, кто отдаёт приказы о насилии в отношении людей, которые ничем этого не заслужили. Я лежала в постели с монстром, позволяла ему прикасаться ко мне, хотела, чтобы он прикасался ко мне, и каким-то образом убеждала себя, что всё в порядке, потому что он был со мной нежен, потому что он заставлял меня чувствовать то, чего я никогда раньше не чувствовала.

Но всё это не меняет его сути.

Всё это не меняет того, что он делает.

Я хотела ему помочь. Подлечить его, позаботиться о нём, как о раненом волке, которого нужно просто приручить.

А теперь мне напомнили, что он кусается.

— Ты приказал им кого-то похитить, — шепчу я дрожащим голосом. — Ты велел своим людям схватить на улице невинную женщину.

Он замирает, его глаза слегка сужаются.

— Да. Почему тебя сейчас это беспокоит?

Вот так просто. Без колебаний. Без стыда. Просто констатация факта. Если уж на то пошло, его больше волнует моя реакция, чем то, что он на самом деле сделал.

— Почему меня это беспокоит? — Я чувствую, как меня начинает трясти, сжимаю простыни в кулаки. — Ты собирался сделать с ней то же, что и со мной. Ты собирался запереть её, запугать, использовать как рычаг давления на того, кому она небезразлична. Ты собирался...

Я не могу закончить предложение. Я не могу в полной мере описать, что он планировал, потому что это слишком ужасно, слишком чудовищно.

А я всё равно хотела его.

Мне хочется провалиться сквозь землю. Я знала, что он жесток. Я знала, что он безжалостен. Я знала, что он убивал людей, отдавал приказы о казнях. Но каким-то образом мне удалось разложить это знание по полочкам, отделить человека, который нежно прикасался ко мне, от человека, который отдавал приказы о насилии.

Но это один и тот же человек. Я просто не хотела этого видеть, когда он заставил меня почувствовать то, что я так сильно хотела почувствовать.

— Лизи. — Он медленно приближается ко мне, как будто я испуганное животное, которое может убежать. — Послушай меня...

— Нет. — Я поднимаю руку, останавливая его. — Не надо. Не пытайся это объяснить, оправдать или заставить это звучать разумно. Ты похищаешь людей. Невинных людей. Это то, чем ты занимаешься. Ты убиваешь людей, ты...

— Да. — Теперь его голос стал ровным, безэмоциональным. — Это то, чем я занимаюсь.

Это признание заставляет меня ненавидеть себя ещё больше. Потому что даже сейчас, зная, кто он такой, я всё ещё чувствую его прикосновение на своей коже. Я всё ещё чувствую тепло его семени внутри себя. Я всё ещё помню, как он смотрел на меня, заставляя испытывать то, чего я никогда раньше не испытывала.

И какая-то часть меня хочет, чтобы он сделал это снова, несмотря ни на что.

Я закрываю лицо руками, пытаясь не видеть его. Я пытаюсь разобраться в бушующей во мне войне между желанием и моралью, между тем, чего хочет моё тело, и тем, что, как подсказывает разум, правильно.

— Я не могу этого сделать, — шепчу я. — Я не могу… я не знаю, как…

Как можно хотеть того, кто совершает ужасные поступки. Как примирить нежность, которую он только что проявил ко мне, с жестокостью, которую он приказывает проявлять. Как можно испытывать влечение к мужчине, который похищает невинных женщин и использует их как пешек в своих играх за власть?

Как мне жить с осознанием того, что я всё равно его хочу?

— Ты считаешь меня чудовищем, — тихо говорит он. Это не вопрос.

Я опускаю руки и смотрю на него. Он по-прежнему полулежит на кровати рядом со мной, опираясь на локоть, и смотрит на меня своими холодными голубыми глазами. Он по-прежнему обнажён, великолепен и мускулист, его обмякший член с пирсингом лежит на бедре, и мне приходится сдерживаться, чтобы не пялиться на него, несмотря на бурю, бушующую у меня в голове.

В его лице нет ни капли защиты. Ни гнева. Только какое-то смиренное принятие, как будто он уже слышал подобное и точно знает, что будет дальше.

— Да, — шепчу я. — Я считаю тебя чудовищем.

Он медленно кивает, словно я подтверждаю то, что он и так знал.

— И всё же ты позволила мне трахнуть тебя. Ты кончила на мой член. Ты умоляла меня кончить в тебя.

Слова звучат грубо, и я вздрагиваю, как будто он ударил меня.

— Так кем же ты тогда являешься, птичка? — Он наклоняет голову, изучая меня. — Если я чудовище, а ты всё равно хочешь меня?

В уголках моих глаз наворачиваются слёзы. У меня нет ответа на этот вопрос. Я не могу объяснить, почему поступаюсь всеми моральными принципами, которые, как мне казалось, у меня есть. Я не могу объяснить, как я могу испытывать отвращение к тому, что он делает, и при этом чувствовать, как моё тело реагирует на его близость, как мне хочется, чтобы он прикасался ко мне, как я жажду тех ощущений, которые он мне дарит.

— Я не знаю, — наконец выдавливаю я. — Не понимаю, что со мной происходит.

Я соскальзываю с кровати, ноги у меня всё ещё дрожат, и осматриваюсь в поисках своей одежды. Она разбросана по полу ванной, вперемешку с его окровавленной рубашкой и полотенцами, которыми я его вытирала. От одного их вида у меня внутри всё переворачивается.

— Куда ты направляешься? — Спрашивает он. Его голос странно ровный, как будто он намеренно скрывает от меня свои эмоции прямо сейчас. Какая-то часть меня болит за него, за ту боль, что скрывается за этим звуком, за то, что он чувствует в этот момент, и я не понимаю, как могу испытывать такие чувства. Мне кажется, я схожу с ума.

— Я пойду к себе в комнату. — Я не смотрю на него, пока собираю одежду. — Мне нужно подумать. Мне нужно... я не могу сейчас здесь оставаться.

Он не пытается меня остановить. Он просто смотрит, как я одеваюсь резкими движениями, руки так трясутся, что я едва могу натянуть шорты. Когда я наконец одеваюсь, я осмеливаюсь взглянуть на него. Он всё ещё сидит на кровати, обнажённый и окровавленный, такой красивый, что у меня щемит в груди. Выражение его лица непроницаемо, но в его глазах читается что-то похожее на понимание.

— Это ничего не меняет, — тихо говорит он. — Ты всё равно моя. Ты всё ещё здесь. А я всё тот же, что и прежде.