Страница 98 из 349
Легко смеяться над этим, но я думаю, что это отражает более глубокую проблему — проблему интеллектуала. Мы живем в антиинтеллектуальном обществе, и никому не нравится об этом говорить. У интеллектуалов особый статус. Они всегда находятся за пределами своего класса. В каком-то смысле они — классовые предатели. Но это не значит, что они всегда бунтари. Интеллектуалы могут защищать систему, но люди, управляющие системой, всегда знают, что это всего лишь интеллектуалы. Им платят, но на самом деле интеллектуалам доверять нельзя. И, конечно, это верно и для другой стороны. Коммунистическая партия прекрасно знала, что даже интеллектуалам, которые ее поддерживали, нельзя доверять. У интеллектуалов особый статус в том, что касается классов. Как же это оправдать? Альтюссер находится как бы на краю Коммунистической партии, с которого ее и критикует. Он интеллектуал. Как получилось, что система платит ему за то, чтобы он был профессором в одном из важнейших французских учебных заведений? И откуда проистекает авторитет этой критики? Я бы сказал, что в этих обстоятельствах речь идет об интеллектуальном феномене, который недостаточно изучен, как говорили в 1960-е годы. Но Сартр дает нам подсказку. Он говорит, что они были мелкобуржуазными интеллектуалами (на жаргоне того времени интеллектуалов относили к классу мелкой буржуазии, что не слишком осмысленно), но они знали, что существуют массы, и факт наличия всех этих людей, не включенных в систему, притягивал их. Так что их мышление изменилось. Их отношение к собственным идеологиям, интеллектуальным конвенциям и ценностям, на которых они выросли, изменилось под влиянием этого ощущения социальной реальности, массы далекой и гораздо большей, чем они.
В какой-то мере это можно наблюдать и на международном уровне. В былые времена, когда существовал Советский Союз, обладавший реальной властью в других частях света, некоторые регионы воодушевляло одно только знание, что где-то существует социализм. Да, не здесь, в Африке или Латинской Америке, но где-то. Есть эта далекая сила притяжения феномена, который вам до конца не известен, но вы знаете, что он существует. И я бы сказал, что кто-то вроде Альтюссера уж точно знал — ведь он состоял в Коммунистической партии и много контактировал с рабочими, — что существует масса людей, чьи интересы партия не всегда полностью представляет, и Альтюссер исходил из этого недовольства. Он также знал о Китае, который для многих, включая Брехта, воплощал более подлинную революцию. Идея о том, что Альтюссер был свободно парящим интеллигентом в общепринятом смысле, ошибочна. Конечно, некоторые критики были или остаются одинаково далекими как от коммунизма, так и от американского либерализма; они пребывают в пустоте, но находят других людей тех же убеждений и способны образовать коллектив. Уверенность в идеях всегда имеет некую коллективную основу, и сама идеология отражает этот факт. Так что право Альтюссера на критику (и право Маркса на анализ капитализма в целом) в каком-то смысле отсылает его к понятию науки, но, с другой стороны, есть и коллективное чувство, что существуют реальные люди, с которыми вы так или иначе солидарны. Вот почему слово «солидарность» имеет для левых совершенно особый смысл.
Таким образом, две эти проблемы — проблемы субъекта и объекта. Проблема идеологии — это проблема субъекта, а проблема способа производства — проблема объекта. Как эти две проблемы соединить? В предисловии к работе «К критике политической экономии» Маркс в первый и последний раз очень грубо объясняет эти вещи в терминах базиса и надстройки. Базис и надстройка образуют оппозицию, всегда доставлявшую немало хлопот. Перри Андерсон говорит, что мы должны достойно ее похоронить. Но необязательно считать ее догмой — вместо этого можно думать о ней как о проблеме. Как соединить базис и надстройку? Каковы отношения между базисом и надстройкой в данной исторической ситуации? Эти отношения можно представить в виде дробной модели, где есть верхний термин и нижний термин. Это двойная запись: означающее и означаемое, надстройка и базис.
Я уже упоминал, что во всех философских работах этого периода, начиная с Сартра, всегда присутствует вопрос о разрыве. Вам не нужны сущности как единые, однородные образования. Вы хотите разрывов. Хотите разрезов. Вам нужно нечто большее, чем напряжение. А еще вам нужны разрывы во времени, а также разрывы в объекте, как и в субъекте. Субъект, говорит Лакан, — это материя разрывов, зазоров, béances, дыр, как бы вы ни называли все эти явления, где вещи не сходятся. Их можно обнаружить даже в XIX веке. Маркс утверждает общественную формацию, в которой мы должны отделить производственный базис общества от всех его надстроек. Забавно, что в самом базисе тоже имеется разрыв между двумя измерениями производства. Есть производительные силы, а есть производственные отношения. Субъект и объект, разум и тело есть уже в теле, в базисе. Производственные отношения — это классовые отношения; производительные силы — это технология. Марксизм — не технологизм, но если вы знаете историю и терминологию рабочего движения, вам известно, что не является он и рабочизмом (workerism). Профсоюзы могут быть такими же препятствиями для революционных движений, как и технологии. Там, в базисе, вы снова сталкиваетесь с этой проблемой, и эти разрывы будут множиться. Вот почему я постоянно возвращаюсь к этой модели гомологий, аналогий и уровней, ведь, исходя из старого способа осмысления всего этого, базис — конечная детерминирующая инстанция. У вас есть все эти уровни: культура, философия, государство, право, — а затем, в самом низу — конечная детерминирующая инстанция, базис, производство. Предполагается, что они параллельны, аналогичны, если не идентичны. Альтюссер пытается сказать, что они не параллельны. Каждый из них развивается полуавтономно, и нельзя просто установить между ними отношения подобия. На этом пути Альтюссер всё равно сталкивается с противоречием, связанным с тем, что он называет экспрессивной причинностью, означающей связь элементов каждого уровня с элементами других уровней. На днях я приводил в пример барокко, но поиск единого стиля общества обнаруживается во всевозможных исторических периодах, а среди марксистов — в однородности с тем, что происходит в базисе.