Страница 85 из 349
Вот что такое метонимия, и в прошлый раз я описал вам, как она работает. Это когда вещь определяется через смежность, с точки зрения того, что находится рядом с ней, поблизости от нее. Но есть еще и метафора, определяющая вещь через сходство и замещение. И когда Фрейд работает со сновидением, он обнаруживает, что в нем наблюдаются два основных процесса, а именно Verschiebung и Verdichtung, смещение и сгущение. Смещение означает, что я перехожу от одного к другому по горизонтальной, метонимической линии, в то время как сгущение означает, что я ассоциирую вещи друг с другом. Стало быть, мое бессознательное организует мой опыт в этих категориях, но для меня эта организация не является непосредственно видимой или очевидной. Бессознательное — и в этом смысле да, постструктуралисты правы — говорит со мной, организует меня, а язык — это нечто… внешнее по отношению ко мне? Помните, что язык — это другие люди. Именно у других есть язык, но в серийном смысле. Ни один из нас им не владеет, но им владеют все остальные, причем никто из них не владеет им индивидуально; но владеет кто-то еще, пока вы не проходите весь путь. Как же это работает? Всё начинается с идеи о метонимичности желания. Допустим, если говорить совсем грубо, ваш первый объект любви — это ваша мать. Тогда все последующие будут ее субститутами, верно? Так что это смежность, горизонтальный путь метонимии. Желание — та метонимия, которая переходит от одного из этих объектов желания к другому.
Что такое метафора? Ага! Это симптом. Вы подменяете одну вещь другой. Вы подменяете какую-то более глубокую проблему, о которой не хотите думать, болью в руке. Великий дирижер Бруно Вальтер обратился к Фрейду из-за того, что его рука онемела — ее парализовало. Для дирижера это не очень хорошо, не так ли? Он думал, что Фрейд будет расспрашивать его о сексуальной жизни и детстве. Но тот просто осмотрел его и посоветовал отправиться в отпуск в Италию — где же еще отдыхать венскому дирижеру; и, разумеется, симптомы прошли. Но, как правило, симптомы — то, что проявляется в качестве замены реальной проблемы.
Хорошо, значит, бессознательное — две эти вещи. В тот момент, когда мы думаем, что размышляем о чем-то и что-то делаем, мы уже делаем всё остальное: эти термины организуют для нас весь порядок мира. В этом смысле бессознательное структурировано как язык.
Как
язык, потому что это не язык. Балтимор на рассвете. Множество зданий, пустых машин и ни одного человека на улицах. Но это еще и набор означающих. Означающие — это тоже не люди, это лишь знаки других людей. Другие люди были там и есть до сих пор. Хорошо, но есть и кое-что еще. Чем еще бессознательное похоже на язык? Ну, язык включает в себя синтаксис, а это значит, что в языке есть очень странная вещь, которую мы называем первым лицом. Что такое первое лицо? Не знаю, играет ли еще кто-нибудь в бридж, но в бридже есть два типа партнеров. Один ведет игру, а другой может выйти из игры, и по-английски его называют the dummy, болван, а по-французски — le mort, мертвец, место мертвого. В каком-то смысле первое лицо — нечто подобное. Якобсон назвал эти вещи «шифтерами», потому что их может использовать любой. Все
действительно
используют их, но у них нет референции. Когда я говорю «я», я думаю, что это означает меня, но когда это слово используете вы, оно, очевидно, означает кого-то другого. Стало быть, это синтаксическое место. В этом смысле бессознательное — это также набор синтаксических позиций, и мы знаем, как они называются. Это субъект, «я», но это может быть и объект, глагол, что угодно. Эту аллегорию Лакан использовал для «Украденного письма» По, ведь письмо перемещается, оно у разных людей и означает разное, и поэтому письмо По — идеальный символ того, как в бессознательном можно находиться в разных позициях одновременно.
Кстати, нам нужно задуматься о том, что такое фантазия. Фантазия — это нарратив, первичный нарратив. Этот нарратив субъект использует, помещая себя в него, но он не является чем-то постоянным. Возникновение этого первичного нарратива во французском языке называется fantasme, что не означает «фантазию». Мы также говорим «фантазм». Это означает нарратив, эту первичную историю, и она есть у всех нас. Наши желания формируются вокруг этого первичного нарратива. Очевидно, что эта фантазия безлична — «Ребенка бьют», если взять знаменитый пример Фрейда, — но можно увидеть, что она подвержена разнообразным пермутациям. Меня, ребенка, бьют. Я бью ребенка. Кто-то другой бьет ребенка. Так что в некотором смысле эта первичная фантазия содержит в себе целый ряд психических позиций. И, если говорить об излечении, обратите внимание, что у Фрейда оно наступает, когда исчезают симптомы, когда человек может функционировать, хотя позже Фрейд задается вопросом о том, существует ли вообще излечение в этом смысле. У Лакана (по крайней мере в интерпретации Жижека) излечение — это изменение первичной фантазии. Вы никогда не избавитесь от первичной фантазии, но вы можете ее модифицировать. Стало быть, речь идет о модификации этого первичного синтаксиса, в котором вы занимаете некую позицию. Позиция вам присваивается — чем? Языком? Альтюссер назовет это интерпелляцией. Британцы переводят это как hailing («оклик»). Вы вызываете такси (hail a cab). Кто-то определяет для вас эту позицию. Во всяком случае, мы можем модифицировать себя, изменив эти фантазматические позиции. Это модификация языка, в который я брошен. Фантазм — первичная фантазия — также совпадает с тем, как меня видит другой, с моим образом, исходящим от другого. По сути, любой образ себя, который у меня есть, исходит от другого. У меня нет никакого способа видеть себя, поскольку увиденная в зеркале самость на деле самостью не является; это просто идея. Так что мое бессознательное — это, конечно, дискурс другого, поскольку ребенок возникает в этом дискурсе, который
является
другим, и находит в нем готовые образы себя. Его желание складывается из этих уже отчужденных вещей. Иначе говоря, дело не столько в том, что мы отчуждены языком, сколько в том, что язык — предварительное отчуждение. То есть мы не становимся собой, а затем отчуждаемся. Нет, мы попадаем в язык (и этот момент должен быть решающим для лаканианцев: переход от Воображаемого к Символическому, это чувство артикуляции, осуществляемой языком), но он уже отчужден. Предположительно, по Лакану, излечение в таком случае будет заключаться в осознании степени, в которой я отчужден другим.