Страница 82 из 349
Так что не пугайтесь такого языка. Его можно понимать более фигурально, хотя мы должны постоянно держать в уме, что у всего этого есть и клинический аспект. Ведь Лакан — врач, развивающий современную адаптацию клинической работы. И, конечно, люди говорили о переводе этих вещей с одного языка на другой — немецкий, французский, английский и прочие, — а не только с языка теории на язык практики. Да, существует различие между языками. На одном языке можно сказать то, чего нельзя сказать на другом. Я рекомендую заглянуть в «Лексикон непереводимостей» под редакцией Барбары Кассен, он даст вам очень интересное представление о том, что нельзя просто перевести философское слово с одного языка на другой. Если это общепринятый перевод, то он, вероятно, неверен; скорее всего, он неточен, ведь между языками всегда существует некоторое различие. Вот почему Лакан прибегает не только к диаграммам, но и к знаменитым матемам, этим подобиям математических формул. Почему? Мы уже знаем из структурализма: различия без положительных моментов. У нас есть слова для положительных моментов, но как быть с различиями между ними? Каждый выбранный нами термин будет свидетельствовать об отсутствии этих процесс-ориентированных отношений. И даже слово «отношения» — довольно жалкий термин. Если вы выходите за пределы языка, понимая, что метаязыка, на котором можно было бы всё это обсудить, не существует, то, считает Лакан, вам нужно придумать что-то другое и матемы — одно из решений. Я бы сказал, что картинки и графы — еще один способ. Другой вопрос, насколько эти способы эффективны.
Кроме того, был затронут вопрос (причем очень важный) о Лакане и истории. Я просто хочу сказать: да, из Лакана можно извлечь некую смутную разновидность критики культуры. В «Обществе без отца» Александр Митчерлих теоретически осмыслил идею исторического ослабления отцовской фигуры. Ситуация в послевоенной Германии сложилась так, что отцы погибли в русских лагерях, а если все-таки вернулись домой, то — угадайте что? — оказались нацистами. Отсюда неистовство немецкого молодежного движения в 60-е годы. Три страны, в которых произошли действительно бурные молодежные восстания, были тремя державами «оси»: Германия, Италия и Япония. Почему? Ну, потому что отцы были фашистами и молодое поколение бурно на это реагировало. Как бы то ни было, Маркузе говорил, что одна из проблем, связанных с избавлением от Эдипова комплекса, заключается в отсутствии сильного авторитарного отца, против которого можно было бы восстать. Если вы считаете бунт способом самовыражения, способом формирования себя, а отец слаб или его нет, то вы теряете возможность формироваться через бунт. Поэтому Эдипов комплекс, согласно Маркузе, в каком-то смысле служит определенной цели. Я называю такие описания истории критикой культуры. Это то, что часто делалось в антропологии или в (очень популярных в Штатах несколько лет назад) книгах вроде «Культуры нарциссизма» Кристофера Лэша. Я считаю такую теорию попросту импрессионистичной и идеологичной. Лакан порой озвучивает нечто подобное, как и Делёз в своей теории «обществ контроля». Думаю, эти описания настоящего не слишком ценны. А что, на мой взгляд,
является
интересным в этом вопросе, так это ответ Лакана на вопрос Люсьена Гольдмана об истории: история — не что иное, как сюрпризы
[76]
[Лакан Ж. О структуре как о вмешательстве инаковости в качестве необходимого условия какого бы то ни было субъекта. Указ. соч. Вопрос Гольдмана, заданный Лакану в ходе дискуссии после его доклада: «Без символа, языка и объекта не существует никакого субъекта. <…> связано ли формирование этого символизма и его модификаций исключительно с областью фантазма, бессознательного и желания, либо же оно связано с тем, что зовется работой, изменением внешнего мира, общественной жизнью? И если вы признаете, что такая связь есть, возникает проблема: где логика, где постижимость?»]
. Ага! Так значит, он всё еще модернист. Он имеет в виду новое, перемены, нечто иное. И, выражаясь на своем языке, Лакан ответит на очень интересный, спекулятивный вопрос. Могут возникать исторически новые означающие. Он приводит пример с платоновским Сократом. Участники диалога идут на ужин, и вдруг Сократа осеняет идея, и он останавливается. По своему обыкновению, он стоит неподвижно и размышляет. Они оставляют его и идут дальше. Наступает ночь. Сократ продолжает стоять и размышлять. Эти общества знают ночь такой, какой мы ее уже не знаем. В итоге для Лакана день становится новым означающим. Здесь, как мне кажется, он думает о Джойсе. После «Улисса» вы понимаете один день как новую форму, обладающую собственной уникальной логикой, и, возможно, прежде его понимали не так. В этом смысле джойсовский день, который становится лефевровской повседневностью, оказывается новым означающим. В общем, сюрпризы, на мой взгляд, означают такой аспект нового: дисконтинуальную историю, историю разрывов. И за этим стоит целая теория и проблема, на которую, как мне кажется, обращает внимание Лакан в своем ответе Гольдману.
Я хочу сказать, что Лакан, в отличие от Фрейда, учитывает историю, поскольку он учитывает другого. Фрейд работает с больным индивидом. Конечно, индивид обладает конкретным происхождением, он родом из конкретной страны и так далее. Но тем не менее в центре внимания Фрейда находится индивид. У Лакана индивид встроен в систему, потому что индивидуальное желание — это желание другого. Так что способ, которым Лакан рассматривает социальное, у Фрейда просто не разработан. Выражаясь еще категоричнее: лакановский фрейдизм, в котором другой встроен в систему, социален настолько, насколько классический фрейдистский психоанализ никогда таковым не будет. И я думаю, что его польза для истории и политики проистекает именно из этого: любой внутренний анализ психики предполагает открытие внутреннего измерения другого, которое Сартр начал исследовать вслед за Гегелем. Поэтому мы увидим, что Лакан, критикуя Сартра, во многом продолжает его.