Страница 55 из 349
Так или иначе, Леви-Стросс отвечает на эти возражения в последней главе «Pensée sauvage». Он говорит, что все французские теоретики размышляют об истории, поскольку в определенном смысле Франция — родина первого момента в современной истории, место, где произошла Французская революция; Франция раньше остальных пережила этот первый момент политической современности, и поэтому ей пришлось изобрести совершенно новую терминологию и способ мышления об истории, который на самом деле заимствован из римской историографии. И Французская революция действительно всё еще жива, она неизменно выступает в качестве парадигмы, в которой всегда артикулируется французская политика. Здесь у нас с вами двойная артикуляция. Леви-Стросс говорит, что вы рассуждаете об истории. И затем он строит диаграмму, которая представляет собой квадрат, усеянный точками. Точка, точка, точка, точка. Затем еще одна параллельная линия, точка, точка, точка. Смысл этой диаграммы в том, чтобы показать, что в действительности то, что они называют историей, представляет собой нагромождение различных моделей, потому что год — то-то и то-то произошло в 1916 году — вытекает из одной системы, но категория революционных месяцев — из другой, а категория дня составляет третью. Если хотите, можно сказать, что Джойс в «Улиссе» изобретает единый день, идею о том, что существует это умопостигаемое единство, каковым является день. Но есть и революционные дни. Всё, что вы называете историей, представляет собой нагромождение этих различных моделей. Или, возвращаясь к нашему первому описанию двойной записи: вещи на поверхности, различные виды растений, а под землей, в геологическом плане, смещение различных видов тектонических плит. Таким образом, то, что выглядит как разнообразие и сочетание всевозможных вещей на поверхности, артикулируется как фонетическая система, находящаяся под поверхностью, — это смещения тектонических плит, или, в данном случае, то, как горы поднимаются, а реки текут в разных направлениях. Вот что такое двойная запись, это скрытое скольжение категорий, глубинных, основополагающих категорий, их проскальзывание друг в друга, производящее поверхностный эффект совершенно иного рода. Именно это, говорит он, вы и называете историей, и она лишена всякого философского приоритета. Далее он говорит, что в своей политике, в своей истории вы принимаете чью-то сторону. Вы принимаете сторону проигравших, пролетариата, обездоленных. А как это сделать в случае с более ранними историями? В основе отношений тупинамба с другими племенами лежит кровная месть, которая длится уже более ста лет. На чью сторону вы встанете в этой вендетте? Вы должны написать их историю. И она у них есть, хотя подступиться к ней и непросто, ведь у них нет письменности. Но примете ли вы чью-то сторону? В других видах истории, в нарративной истории, вы принимаете чью-то сторону, и это один из аспектов написания таких историй. В общем, таковы сильные, но, возможно, поверхностные возражения Леви-Стросса против Сартра — в частности, его поздних работ — и в некотором смысле против самой феноменологии, против примата индивидуального сознания.
Перейдем к третьему этапу, знаменитым mythologiques, «мифологикам». Речь идет о четырех огромных томах, первый и самый известный из которых — «Сырое и приготовленное». Здесь предпринята попытка разработать идею мифа в качестве набора игральных карт. «Сырое и приготовленное» начинается с мифа индейцев бороро из бразильского штата Мату-Гросу, и, наконец, в четвертом томе Леви-Стросс доходит до индейцев Северо-Западного побережья, родины буревестника, потлача, тотемного столба — в некотором роде самого прославленного артефакта из всех (для нас в Америке он имеет большое значение). И это спустя сколько страниц? Не меньше, чем у Пруста. В первом томе уже более четырехсот страниц — стало быть, более тысячи страниц мифа, причем я не знаю, сколько там разных мифов. Суть в том, что каждый из них, слегка отличаясь от других, принимает разнообразные формы, которые вроде бы полностью друг другу противоречат и никак друг с другом не связаны. Стоило ли Леви-Строссу всё это затевать? Ну, прежде всего вызывает удивление, что он умудрился всё это закончить. Поскольку Леви-Стросс дожил до ста лет, он написал еще несколько работ, посвященных анализу мифов, а еще книгу об искусстве, так что на «Мифологиках» он не остановился, но, по крайней мере, ему удалось их завершить, и теперь у нас есть эти памятники, хоть мы и не понимаем, что с ними делать. Не знаю, стоит ли рекомендовать вам всё это прочесть. Я дал вам «Увертюру»
{34}
; вся книга выстроена в музыкальном ключе, так что это музыкальные вариации, и, разумеется, вариация — фундаментальная музыкальная категория.
В общем, существуют различные способы организации этих историй. По крайней мере, нужно знать, что они есть и зачастую весьма интересны, особенно, как я уже сказал, для нас интересны мифы Северо-Западного побережья. Некоторые наши поэты их исследовали. Есть и современные поэты — Деннис Тедлок и другие, которые пытались по-разному перевести эти мифы. Они были записаны отдельными антропологами примерно в 1900 году со слов информантов, которые сами были великими рассказчиками. Мы склонны мыслить упрощенными историями, подобными греческим мифам. Вероятно, в Греции мифы были не менее сложными и дифференцированными, чем мифы Нового Света, но у нас нет возможности увидеть их такими. Это длинные, сегментированные устные нарративы. Как их читать? И как они устроены? Что удерживает их вместе? Что обеспечивает преобразования одного в другой?
Именно такие вопросы поднимает эта последняя работа, и чтобы понять их, мы должны вернуться к «Структуре мифов». Открытие Владимира Проппа, о котором я расскажу в следующий раз и который стоит у истоков всего этого, заключается в том, что существуют универсальные структуры повествования
[42]
[Пропп В. Морфология волшебной сказки [1928]. М.: Лабиринт, 2001.]