Страница 53 из 349
. Всем, кто заинтересован в принятии философии истории, придется решить, в какой момент гоминиды становятся людьми. Для некоторых исследователей, особенно антропологически ориентированных, таким моментом является возникновение запрета на инцест, да и для Фрейда, собственно говоря, тоже. Запрет на сношения с матерью — основа культуры в противовес природе. Даже Морган, о котором я вам недавно рассказывал, американский предшественник антропологии, говорит о трех стадиях: дикость, варварство и цивилизация. Эти термины (за исключением дикости) не являются уничижительными. Цивилизация включает в себя письменность и все связанные с ней механизмы. Варварство достигает своего апогея (как считал и Энгельс) у ирокезов. Морган фактически был побратимом ирокезов. По его словам, военная демократия — самая благородная из всех общественных форм. Кроме того, Морган был основателем Республиканской партии (то есть партии Линкольна) и поклонником Парижской коммуны. Это очень интересное сочетание. В конце своей книги Морган восхваляет Парижскую коммуну, утверждая, что она приведет нас к обществу, воплощенному в конфедерации ирокезов.
Так в чем же разница между варварством и дикостью? Разделение происходит благодаря запрету на инцест. Леви-Стросс говорит о дикости как об «изумительной распущенности». В смысле — до запрета на инцест, до установления правил родства. Правила родства устанавливаются на основе этой первичной, фундаментальной вещи в обществе, на основе этого закона. Думать об этом можно как угодно. Но, возвращаясь к марксистскому понятию базиса и надстройки, Леви-Стросс задается вопросом: что будет базисом? Каков здесь способ производства? Это не капитализм, не феодализм, не рабство. Это не античный способ производства, как в греческих городах-государствах. Это не так называемый восточный деспотизм. Это родство. Базис первоначального общества — родство. Именно родство разделит производственные позиции. Поэтому женщины занимаются одним видом деятельности, а мужчины — другим. Молодые делают одно, старые — другое. В мифе зуньи о происхождении мира изначальный бог вытаскивает людей из грязи. Он распределяет между ними разные занятия. Одной группе говорит: «Вы будете охотниками». Другой: «Вы будете земледельцами». Когда он подходит к последней группе, никаких занятий для нее не остается. И он говорит: «Ладно, вы можете быть политиками. Раз никаких полезных занятий для вас не осталось, будете управлять государством». Вот вам и первое разделение труда. Как и во многих племенных обществах, именно старейшины управляют государством — они, скажем так, являются диктаторами в силу своего возраста.
Так что именно эта часть наследия Леви-Стросса — исследование родства и первобытных обществ — включает в себя увлеченность утопическим и перерастает в вопрос о власти. У нас есть родство. У нас есть эти ограниченные руссоистские группы. Так являются они утопиями или нет? Иначе говоря, откуда берется власть? С точки зрения утопистов, эти общества предшествуют появлению власти — и, думаю, на следующей неделе мы в этом убедимся, — но с точки зрения других — нет: власть уже воплощена в старейшинах и поколенческой организации или в разделении на мужчин и женщин и так далее. Мы к этому еще вернемся. Это одна из вещей, которые приведут нас к обновлению теоретических интересов в самой гуще умопомрачительного, бурлящего политического общества, каковым является Франция 1960-х годов.
Второй период творчества Леви-Стросса ознаменован книгой, которая по-французски называется «La Pensée sauvage»; это название неудачно переведено на английский как «The Savage Mind»
{32}
. А ведь это вовсе не то, что имел в виду Леви-Стросс. Во-первых, sauvage во французском языке означает не только «дикий». Оно означает «дикорастущий», «естественное состояние» или «спонтанный». Есть выражение, означающее своеобразную забастовку, grève sauvage. Это что — дикая забастовка? Нет, это самопроизвольная забастовка, «стихийная забастовка» (wildcat strike), как мы ее называем, поэтому мы и используем для ее обозначения природные образы. Так что sauvage означает «естественное состояние», а что касается pensée (которое, конечно, означает «мысль» или «разум»), то оно также является однокоренным со словом, означающим «анютины глазки»
{33}
— цветок, изображенный на обложке этой книги Леви-Стросса. Стало быть, Леви-Стросс говорит, что племенная наука, племенное мышление — это мышление, растущее в дикой природе: мышление в терминах вещей, а не абстрактных классификаций. Мышление в терминах растений, например: мышление, которое использует растения, чтобы мыслить о растениях. Это мысль без абстракций, но ведь именно абстракции должны составлять науку с западной точки зрения. Люди спрашивают, когда начинается философия. Это очевидно. Она начинается с Платона, потому что Платон изобретает науку об абстракциях, идеях. И с этого момента философия будет означать не только любовь к мудрости, но и первенство абстракции. А как насчет обществ, в которых нет никакой абстракции? Я думаю о теории множеств. Не знаю, корректно это или нет. У нас здесь нечто вроде того, что философы называют номинализмом. Известно, что разные племенные общества обладают невероятными познаниями о растениях. Мы в курсе, что существует такая вещь, как местное знание, и даже сейчас, например, оно не до конца изучено. И вот внезапно крупные фармацевтические компании очень заинтересовались таким знанием. Индия, которая сейчас идет по весьма прискорбному пути неолиберализма, диктатуры и многих других неприятных вещей, заигрывает с идеей разрешить иностранцам и фармацевтическим компаниям патентовать различные виды местных лекарств, трав и снадобий. Таким образом, вся эта разновидность pensée sauvage перейдет в сферу частной собственности — во владение этих компаний. Кто знает, может, найдется растение, которое лечит рак. Что ж, кто-нибудь вроде Merck обязательно должен этим растением завладеть, так? Нельзя ведь сделать его доступным для всех, чтобы можно было просто пойти в лавку шамана и, попросив это растение, вылечить рак! Оно должно пройти через крупную фармацевтическую компанию, стать частью рынка и стоить кучу денег.