Страница 50 из 349
7. Соссюр в Бразилии
(Леви-Стросс)
Мы здесь имеем дело с непростым материалом, и я это понимаю. Но помните: наша задача — не столько разобраться в нем досконально, сколько выделить и схематично описать. Имена и номера всех игроков. Я приводил вам пример путешествия, в ходе которого вы останавливаетесь на один день то в Риме, то в Неаполе и, конечно, толком ничего не видите, но по крайней мере вам известно из путеводителя, в каких четырех церквях в Риме находится Караваджо. Так что, если вы им заинтересуетесь, в следующий раз вы будете знать, где искать. Конечно, знать, где находится Караваджо, церкви и так далее, важно. Это слегка напоминает и нашу ситуацию — особенно в том, что касается структурализма, который постоянно пытается исполнить свое бессознательное желание стать наукой. Одна его часть будет называть себя семиотикой. Другая — нарратологией. И, конечно, Леви-Стросс уже создал науку — антропологию. Разумеется, он ее создает своим способом, так что антропология Леви-Стросса отличается от других ее разновидностей. Наука вечно изобретает термины, и я признаю, что они могут сбивать с толку, особенно когда рифмуются друг с другом, то есть когда включается парадигматическая ось и мы находим субституты, субститутивные имена, языки. Их может быть очень много, и, возможно, в прошлый раз я смутил вас, свалив всё это в одну кучу.
Здесь я пытаюсь составить карту и рассказать вам историю всего этого. Я уже говорил вам, что это история постепенного сокращения изучения действия и свободного выбора и движение к изучению великих сил и, наконец, институтов, которые затмевают индивидуальное действие. Думаю, это характерно для истории всего периода — начиная с послевоенного времени до поворотного, на мой взгляд, момента в 1980 году и заканчивая нашим временем, но, конечно, если говорить о нашем времени, то я необязательно поддерживаю какую-то конкретную версию его описания. Вот какую историю мы обсуждаем.
Этим не исчерпываются мои попытки создать исторический нарратив об этом периоде, но всё это наводит на мысль о том, почему нарратив важен, — ведь очень трудно представить историю без исторического нарратива. История — это историческое повествование. Это не факты. Или, скорее, да, это факты, но факты, организованные в нарратив. Артур Данто, ставший впоследствии арт-критиком и художником, написал серию философских монографий, в одной из которых он утверждал, что историю всегда можно превратить в нарратив. В истории вы всегда о чем-то рассказываете. Затем пришел Хейден Уайт, попытавшийся классифицировать различные виды историй (stories), которые можно рассказать об истории (history) (по крайней мере, можно было в XIX веке). Их было четыре — комедия, трагедия, роман и ирония
{30}
, и Уайт снабдил их дополнительными наворотами в книге под названием «Метаистория», которую вам всем следует прочитать, а категории для нее он позаимствовал (по крайней мере частично) у Нортропа Фрая, чью «Анатомию критики» вам также следует прочитать. Вы можете сказать: разве это философия? Да, я думаю, здесь задействованы философские категории. Думаю, это движение через Леви-Стросса к проблемам нарратива — философский вопрос. Философия была присвоена, утянута, уведена в сторону логики и науки. Как будто философия может иметь дело только с причинами. Что ж, причины — это тоже нарративы, и когда мы дойдем до Альтюссера, мы рассмотрим этот момент подробнее. Но вопрос о нарративе ставится по-разному, причем даже в повседневной речи. Если вы умеете пользоваться компьютером (я в этом не слишком хорош), вы можете проследить историческую статистику использования того или иного термина. Она восходит к ХХ веку, но вроде как работает и с более ранними текстами, так что можно получить общее представление о том, когда был придуман термин и как часто он применяется. Скажем, у нас есть очень интересная книга, появившаяся как раз в тот момент, когда весь язык транснациональных корпораций был поглощен куда более распространенным термином — «глобализация». Думаю, здесь необходимо провести своего рода историко-политическую лексикологическую процедуру, потому что вытеснение одного термина другим происходит небеспричинно, существует необходимость, хотя эта необходимость может быть ложной. По крайней мере, есть идеологическая потребность, которая может быть реальной или ложной. Она всегда воображаемая, но оставим это в стороне. Итак, термин «глобализация» начинает замещать все эти транснациональные вещи, и поэтому число его упоминаний значительно превышает число упоминаний других терминов. Готов поспорить на что угодно (хотя в этом нет необходимости), что наступает момент, когда слово «нарратив» становится важнейшим в повседневной речи. До этого люди спорят о фактах, о причинах. Но наступает момент, когда в газетах вдруг начинают писать: «Вот такой-то нарратив. А вот такой-то и такой-то».
Вопрос о нарративе куда важнее простого изменения интеллектуальной моды. Но я лишь хочу показать вам, что философии нарратива возможны. Не уверен, что они представляют большой интерес, но теории нарратива, безусловно, тоже существуют, и выход проблемы нарратива на первый план значим в историческом отношении — особенно для нас, ведь она возникла во Франции на основе семиотики и структурализма, а затем перекочевала в другие дисциплины. Скорость этого процесса зависит от степени ригидности других дисциплин. Темпы неравномерны, и я даже не буду гадать, как это происходит. Очевидно, что, раз Леви-Стросс был антропологом, в его дисциплине это происходит очень быстро и возникает нарративная или культурная этнография. Этнография — то же, что и письмо, когда вы записываете свой опыт пребывания в том или ином обществе. Здесь важна книга 1986 года «Написание культуры» Джорджа Маркуса и Джеймса Клиффорда. Когда в антропологию вбивают этот последний гвоздь, окончательно формулируя важность нарратива, дисциплина претерпевает всевозможные изменения. Другим наукам потребуется больше времени.