Страница 29 из 349
Я пытаюсь описать противопоставление серийности и группы-в-слиянии. Для этого я использовал бы понятие центра и периферии. Не случайно — а речь идет о 1961–1962 годах — мы вдруг заговорили о коллективах. И еще это размышление о медиа. В сартровской «Критике…» есть глава, посвященная медиа, и очевидно, что вопрос о медиа (если, конечно, вообще существует философия медиа, в чем нельзя быть уверенным, хотя с тех пор много воды утекло — Маклюэн и так далее — и теперь медиа — целая отдельная дисциплина) вписывается в эту проблематику. Какую интерсубъективность представляют медиа? Сартр вводит понятие серийности именно для того, чтобы это передать. Как получилось, что все эти люди, стоящие бок о бок на автобусной остановке, лишены реальных отношений друг с другом? Вы помните, что в изначальном обсуждении отношений с другими мы-субъект — нечто вроде людей на автобусной остановке. Все эти люди в своих отдельных квартирах открывают консервные банки и занимаются коллективными делами. Они идентифицируют себя друг с другом. К примеру, они смотрят одни и те же телепередачи. Они — публика, но у них нет конкретных отношений друг с другом. Как такое возможно?
Я использую для объяснения этой идеи (полагаю, Сартр что-то об этом пишет, но в тот период это не было по-настоящему разработано) социологические опросы. Что такое общественное мнение — этот объект социологических опросов? Мой пример покажется вам древностью. На выборах Эйзенхауэра его соперником являлся бывший губернатор Иллинойса Эдлай Стивенсон — очень грамотный и остроумный человек. Никто не сомневался, что Эйзенхауэр победит на выборах, и всегда возникал вопрос: кто поймет эти элегантные речи Стивенсона? Поймет ли их «простой человек»? В то время этот термин был распространенным, так что, пожалуйста, не вините меня за его использование в такой форме. Исследователи общественного мнения опросили людей, которые подпадали под экономическое определение «простых». И большинство простых людей сказали: «Ну,
мне
нравятся эти речи, но
простой человек
никогда их не поймет».
Таким образом, общая проекция заключается в том, что я — отдельный человек со своими личными предпочтениями, а большинство людей вне этого. В каком-то смысле это означает, что «я» серийности — всегда кто-то другой. Центр субъективности — всегда кто-то другой, и этот кто-то тоже думает, что это кто-то другой. Центр всегда находится в другом месте. Общественное мнение
существует.
Я чувствую — очевидно, оно не изобретено, не выдумано, — но что оно собой представляет? Это идея о существовании других: я спроецирован на этих других, так что в каком-то смысле сам я отсутствую.
Но затем формируются группы. И неважно, что вы думаете об их природе, ведь эти ополченцы и прочие, появившиеся несколько недель назад в Вашингтоне, тоже группы-в-слиянии. У всех этих групп в структурном плане есть нечто общее. Именно это пытается описать Сартр в своем разделе о группах. Для группы-в-слиянии дело заключается не в том, что центр находится где-то еще, пребывая в бесконечном регрессе. Дело в том, что центром является каждый. И это означает, что в некотором смысле у этих групп нет лидера. Вы возразите: «Нет, это явно не так; всегда есть лидеры». Хорошо, Сартр ответит, что суть этой группы заключается в том, что лидер — это временный представитель, и если группа с ним не согласна — а в такой маленькой группе есть некая общая воля, — тогда он или она перестают их представлять. Так что я — центр, но и все остальные — центры, и происходит ротация этих центров. Далее Сартр показывает, что в определенный момент развития группы ротация замедляется, останавливается и возникает настоящий центр — диктатор или лидер. И тогда в коллективе запускается совершенно новый процесс овеществления.
Но в историческом плане для нас интересно то, что Сартр считает эти идеи продолжением философского осмысления проблемы других, поставленной им в «Бытии и ничто», однако нам известно, что здесь происходит тонкий сдвиг в политическом значении этой проблемы. Той индивидуальной проблемы обязательства, с которой люди сталкивались в условиях немецкой оккупации, когда им приходилось решать, будут ли они участвовать в Сопротивлении, подвергаясь риску пыток и смерти. В послевоенный период эта проблема постепенно сместится в сторону проблемы групп — прежде всего партий, но всё больше и больше — проблемы непартийных групп, проблемы власти групп и институтов, так что к концу этого периода, в условиях глобализации, речь уже даже не будет идти о групповом действии. Речь не будет идти ни о возможном действии индивидов, ни о проблеме группового действия, поскольку группы утратят власть. Возникнет проблема крупных институций, которая, я бы сказал, является проблемой численности населения, но ее, надеюсь, нам удастся рассмотреть, обсуждая историческую трансформацию этих явлений.
Еще одна вещь, о которой я хотел бы предупредить вас, — это вопрос свободы. Мы не уделили ему достаточно времени. Он связан со структурой pour-soi. Как вы знаете, pour-soi никогда не может быть вещью; оно никогда не может обладать качествами вещи. Но и не иметь их оно тоже не может. И это, очевидно, вдруг меняется, когда появляется другой. Но даже для меня самого, размышляющего о себе, стоит вопрос о том, что́ я такое. Один из аспектов этого вопроса составляет свобода, и если вы поняли сартровскую свободу, вы осознаете, что тут как в Библии (это очень трудная мысль): быть свободным в сартровском смысле так же мучительно, как быть грешником в некоторых теологиях. Это не позиция силы и возможности; это позиция ответственности и суждения.
Поэтому мы снова должны провести различие между онтическим и онтологическим. Мы говорим о свободе как об онтологической категории. Каково мое отношение к своему бытию или к своему существованию? Могу ли я
быть