Страница 182 из 349
Другая особенность всего этого — медиа, потому что медиа — уже некий объект. Что мы делаем с медиа? Самая важная фигура из тех, что нами не затронуты, — Бернар Стиглер, который недавно скончался; Стиглер создал огромное количество работ — в некотором роде под эгидой Деррида. Но он возвращается к источникам дерридианской «О грамматологии», а именно к Андре Леруа-Гурану — чья антропология используется и по-своему критикуется в «О грамматологии», — чтобы говорить об инструментах. Он хочет расширить дерридианское понятие écriture, письма, включив в него инструменты письма, которые можно рассматривать как протезы. Полагаю, это восходит к Хайдеггеру в том смысле, что Хайдеггер различает, как я уже говорил в прошлый раз, объекты, которые просто есть, и объекты, которые есть для нас, подручные объекты, существующие как часть нас. Это могут быть протезы: наши книги, наше письмо, наши ручки, компьютер. Все эти вещи — zuhanden, и у Стиглера они интегрированы в процесс протезирования, расширяющий дерридианское понятие восполнения, различия и письма. В дальнейшем Стиглер выступил со своеобразной критикой культуры, предложив иное отношение к технике, как он назвал свою новую, философскую версию теории медиа, и в рамках этой критики культуры затрагиваются многие банальные, уже известные нам вещи, связанные с критикой технологий, коммодификацией и консьюмеризмом. Но, так или иначе, я бы сказал, что он, наверное, был самым громким голосом в современной французской теории в той области, которая снова пытается втянуть различные медиа в отношения с телом и которая синтезирует более ранние теории тела, идущие от Мерло-Понти, с онтологиями, идущими от теории медиа.
Кроме того, стоит отметить работы Мишеля Серра, на первый взгляд посвященные теории коммуникации, но на самом деле — всему. Он был эрудитом. И писал о самых разных вещах. Я бы сказал, что его главным интересом была термодинамика, но он много писал и о культуре. Самая известная книга Серра называется «Паразит» — она о шуме в коммуникации, и там он утверждает, что коммуникация, по сути, является паразитической. Из его творчества, сильно повлиявшего на исследования науки во Франции и в других странах, вышли работы Изабель Стенгерс и советского физика Ильи Пригожина. Стенгерс и Пригожин написали книгу «Порядок из хаоса», которая стала огромным откровением во Франции и в США; в этой книге само понятие термодинамики разворачивается во всевозможных интересных направлениях. (Были и другие французские версии таких вещей — к примеру, теория катастроф Рене Тома.) Вдохновленная наукой, работа Стенгерс и Пригожина вызывает огромный интерес, входя в теорию, чего, как мне кажется, не могло быть в 1970-е и 1980-е. Очевидно, есть еще и всякие нейрофилософские вещи — работы, посвященные мозгу. Делёз немного затрагивает эту область в самом конце своей последней книги «Что такое философия?». Но другие люди продвинулись в этом направлении дальше. И среди них — Катрин Малабу. Она написала книгу о Гегеле и пластичности
[150]
[Malabou C. The Future of Hegel: Plasticity, Temporality, and Dialectic / trans. L. During. New York: Routledge, 2005.]
. Думаю, это ужасное слово, но она имеет в виду пластичность в смысле трансформаций. Это очень интересный эпизод некоторых нынешних возрождений Гегеля. Малабу пытается обобщить свое понятие пластичности, чтобы рассмотреть мозг в этой перспективе. Так что в этот поворот к науке вовлечена и философия науки о мозге.
Я бы сказал, что в политических анализах более онтического типа — исследованиях иммиграции, гражданства и так далее — возрождаются классические темы политической теории в эпоху, когда после американской гегемонии казалось, будто поднимать эти вопросы больше не имеет смысла, потому что американская конституция все их решает. Что ж, судя по всему, это не так, поэтому вся проблематика иммиграционного кризиса возвращается — особенно сегодня — в вопросах о том, каким должно быть гражданство. Из всего, что сделали эти люди, пожалуй, наибольший интерес представляет рансьеровское понятие демократии, но я уже упоминал и об исследованиях Балибара.
Я не упомянул де Серто, предложившего несколько очень интересных идей о пространстве. Например, ходьба как троп — одна из них
{146}
. Есть еще Поль Вирильо, который изучал скорость, пространство и тело, скорость как трансформацию этих элементов тела. Мы вскользь упомянули Пьера Бурдье, его постбартезианские исследования различения, престижа страт в произведении искусства; затем он продолжил изучение того, что назвал полем искусства, продвигая социологию как высшую науку. Я бы сказал, что здесь присутствует почти трагический взгляд на знание, где все эти знания, производимые различными институтами, у Бурдье превращаются в модусы престижа и только социолог может видеть их насквозь и о них судить.
Говоря обо всём этом, я оставил в стороне последнюю фигуру. Я считаю, что этого человека еще предстоит изобрести. Что делать с понятием имманентности? Мы говорим, что философия неспособна ее достичь, а значит, следует как-то избавиться от философии. Вся философия, по определению, метафизична. В ней есть трансцендентность, потому что иначе не о чем будет философствовать. Следовательно, окончательная позиция относительно имманентности будет такой: давайте вообще обойдемся без философии. На самом деле это не выдуманная позиция, а философия (если можно так сказать) реального человека, философа по имени Франсуа Ларюэль, который называет то, чем он занимается, «не-философией». И она действительно состоит в том, чтобы изучить все эти остальные философии и каким-то образом отыскать в них трансцендентность. Это последняя форма классовой борьбы в философии. То есть это последняя форма выслеживания идеализма и избавления от него. Но избавляясь от него, вы избавляетесь и от самой философии.
Я думаю, что это теоретическое осмысление всего движения теории. Так что Ларюэль будет писать книги о не-теории. Например, у него есть книга о не-марксизме
[151]
[Laruelle F. Introduction to Non-Marxism / trans. A. P. Smith. Mi