Страница 151 из 349
; на мой взгляд, она является монументальным вкладом в создание совершенно нового набора категорий, с которыми можно работать. Но это показывает, что, когда Делёз берется за что-то такое, он полностью это переизобретает. И я полагаю, к этой стороне творчества Делёза можно отнести и две его книги о кино — «Кино 1» и «Кино 2»
{103}
, которые представляют собой экстраординарное переписывание всего кинематографического канона, начиная с эпохи немого кино, и реорганизацию таким образом, который должен был бы полностью изменить киноведение, если бы этим работам позволили стать частью академического киноведения, что, как мне кажется, не было очевидно.
Каждая из этих вещей включает в себя новую лексику. Так что все эти отдельные работы следует в этом качестве и рассматривать, и всё же в каждой из них есть свой словарь, свой набор неологизмов, новая терминология. Делёз не забывает более ранний словарь полностью; часть ранней лексики он использует позже, а часть отбрасывает, и это тоже очень интересно: когда тот или иной термин не появляется у Делёза вновь. Таким образом, каждая работа — это отдельное терминологическое поле, требующее отдельного прочтения и изучения.
Когда Делёз говорит в интервью, что забывает обо всём, что написал, он всё еще кажется модернистом, в том смысле, что стремится к новому. Новое — важнейшая категория у Делёза. К чему беспокоиться, если не можешь сделать что-то новое? В этом смысле Делёз, наверное, отверг бы идею постмодернистской постановки, сказав, что он обновляет каждого из философов, о которых пишет. Так или иначе, единственный, кому он хранит верность во всех своих работах, — это Спиноза. Он написал две книги о Спинозе: одну — узкофилософскую, «Спиноза и проблема выражения»; другую — популярную, «Спиноза. Практическая философия»
{104}
. Можно возразить, что Бергсон и Ницше тоже его постоянные спутники, но, думаю, не настолько. Так что необходимо принять это во внимание. Постоянно возвращающийся спинозистский аспект связан с тем, как Спиноза понимает тело и отношения тел друг с другом. Его привлекательность отчасти продиктована влечением к материализму, присутствующим во всех философиях, с которыми работал Делёз, но это — стремление к выражению, поскольку у всего в теле есть свой эквивалент. По Спинозе, у Бога несколько способов проявления, которые можно назвать «атрибутами». Один из них — тела, а другой — мысль. Протяженность и мысль — очень картезианские категории, но у Спинозы они тождественны, хотя в некотором роде и остаются различными. Таким образом, наши мысли подобны телам, наши тела — мыслям, но между ними нет никакого отношения, кроме того, что они тождественны. Существуют также модусы различных вещей, объектов, мыслей. А еще есть учение об аффектах, к которому я перейду позже. Но, на мой взгляд, Делёз увидел в Спинозе способ сохранить свою практику философского различения, понимая ее как телесную.
В чем суть философии Делёза? Мне кажется, что в конечном счете в мысли Делёза прослеживается классическая политика подрыва или анархизма, если можно так выразиться. Все эти люди так или иначе одержимы трансгрессией. Не думаю, что Делёз когда-либо много писал о Батае. Он мог бы это сделать, но вряд ли сделал. Философ, о котором он не писал много никогда — и слава богу, — это Хайдеггер. В «Различии и повторении» есть всевозможные отсылки к Хайдеггеру, но Хайдеггер, эта одержимость Хайдеггером, характерная для Франции того времени, эта абсолютная необходимость цитировать его на каждой странице, вновь и вновь возвращаясь к этим довольно простым мыслям, полностью отсутствует у Делёза, так что об этом нам беспокоиться не придется. Впрочем, подрыв — в предложенном Кристевой смысле вторжения семиотического в символическое, его трансгрессии и трансформации — действует здесь в другой форме. А именно в исторической: в форме исторического мифа о государстве и кочевниках. Это базовая политическая идея Делёза. У вас есть государство — так сказать, истеблишмент. На этот истеблишмент нападают группы кочевников. Иногда они завоевывают государство, как в Китае, и сами становятся государством. Когда они становятся государством, другие становятся кочевниками. Иногда им дают отпор, а порой и вовсе уничтожают, но появляются новые, и это — что, на мой взгляд, характерно для анархизма в целом — циклический, нескончаемый процесс. Окончательной революции не бывает. Анархисты не хотят создавать новое государство, не хотят создавать новое общество. Они просто хотят некоторой свободы от данного социального порядка, а еще они хотят его разрушить. Помнится, под конец жизни Хейден Уайт очень интересовался анархистами. Он говорил, что, когда происходят все эти восстания, государство в конце концов спрашивает восставших, чего они хотят. «Какова ваша программа? Что мы можем вам дать?» А те отвечают: «Да ничего мы не хотим! Мы просто хотим всё разрушить». В каком-то смысле это и есть дух кочевников.
Но суть кочевника в том, что у него нет места. Есть ли у кочевников свои законы? Ну, как только они их устанавливают, опять возникает государство. Итак, перед нами проблема власти — проблема, которая, как мы видели, уже ставилась в антропологии. Вопрос о власти — об истеблишменте и нормализации — волнует Делёза, равно как и прочих: Барта, Фуко. Однако здесь этот вопрос принимает мифическую форму в двух книгах, о которых я еще не упоминал и которые являются результатом сотрудничества Делёза с Гваттари, — в «Анти-Эдипе» и «Тысяче плато». Две эти книги неотделимы друг от друга, но в чем-то они совершенно разные. Всегда трудно понять, как работает психология сотрудничества; это интересная, но редкая вещь. Бывает, когда романисты работают вместе, один пишет сюжет, а другой — диалоги. Мы никогда не узнаем, как это происходило у Делёза и Гваттари. Рассказывают, что они встречались, приносили друг другу прочитанные материалы — самые разные, от студенческих работ до непонятных статей по лингвистике или зоологии — и делились ими друг с другом. Потом расходились, читали еще и снова встречались. И, наконец, в какой-то момент Делёз говорит: «Ça suffit comme ça. Хватит». И вот он садится и всё это записывает.
Раньше мне казалось, что их всегда можно отличить друг от друга. В «Анти-Эдипе» есть большие тирады, направленные против Фрейда; и я думал: «О, это, должно быть, Гваттари». Гваттари был так называемым антипсихиатром
{105}