Страница 121 из 349
17. Матери и движущиеся образы
(Кристева, Комолли, Бодри)
Мы продолжаем разговор о французском феминизме, но может показаться, что сегодня мы просто закрываем нерешенные вопросы. Полчаса, отведенные на кино, тоже не очень обнадеживают. На самом деле, я думаю, вы заметите: многие темы из предыдущей части курса сейчас находят свое продолжение, и мне кажется, что одной из интересных особенностей этих семинаров является то, что они обладают схожей тематикой, но она проявляется в разных формах. Я проиллюстрирую это на примере творчества Кристевой. К ее работе применяли одно из худших слов в критическом лексиконе тех дней — «эклектика», поскольку Кристева использовала сразу все разнообразные языки того времени. Вы переходите от лингвистики к психоанализу и религии. И всё же в ее работах есть глубинное единство, которое я хочу продемонстрировать. В конце концов, я не уверен, что она
действительно
эклектична, по крайней мере в том смысле, что это темы, которые проходят через все эти различные языки и коды. Тем не менее ее творчество представляет собой не столько синтез этих кодов, сколько… не назвать ли это бриколажем, как у Леви-Стросса? Не уверен, что это именно то, что нужно, но речь о новой конфигурации этих тем. Например, я хотел бы отметить, что Кристева написала об одной из важнейших тем в теории аффекта, а именно о депрессии, в книге под названием «Черное солнце»
{68}
. Эта тема знакома еще со времен Античности и Средневековья: меланхолия — термин, относящийся к гуморам; и она будет центральной в том феминизме, который, как мне кажется, переходит в теорию аффекта. Работа Кристевой в этом направлении весьма интересна, но я бы сказал, что она не является решающей. В то же время Кристева, полагаю, действительно открыла нечто новое в теоретическом плане, предложив идею «абъекта» в своей книге «Силы ужаса»
[105]
[Кристева Ю. Силы ужаса: эссе об отвращении / пер. А. Костиковой. СПб.: Алетейя, 2003.]
. Она изобрела то, что я бы назвал новым означающим. Это даст вам представление о силе этого слова и о том, что оно означает в символическом порядке Лакана. Кажется, я уже рассказывал вам о его размышлениях о том, могут ли день и ночь выступать в качестве новых означающих. Кристева занимается чем-то подобным. Иначе говоря, это больше, чем идея. Это не просто новое слово. Она берет слово «абъект» и делает с ним всевозможные вещи, тогда как прежде оно не являлось особенно заметным психоаналитическим термином; Кристева превращает его в этот кластер названных идей, который получает имя означающего. Так что это, на мой взгляд, весьма примечательная вещь, и такое случается нечасто, но я считаю это самой интересной частью ее работы.
Так или иначе, мы начнем с небольшого отступления. Сначала давайте повторим кое-что о влиянии Мелани Кляйн. Нам некогда вдаваться в подробности, и в любом случае я, конечно, не историк психоанализа, который мог бы всё это изложить. Мелани Кляйн была иммигранткой в Англии. Каким-то образом ей удалось получить там практику, что весьма необычно, ведь у нее не было никакой ученой степени, хотя она и обучалась в Вене и Будапеште. Она была детским аналитиком, и это ставило ее в совершенно особое положение, поскольку Фрейд анализировал детей нечасто. Что касается акцента на матери, то я не могу вспомнить ни одного момента, когда роль матери имела бы большое значение во фрейдовских мифах, в то время как для Кляйн эта роль является ключевой. Официальной наследницей фрейдистского учения на Западе стала дочь Фрейда — Анна Фрейд, изобретательница так называемой Эго-терапии, которая предполагала укрепление уз Эго. Эта линия переходит в Соединенные Штаты, и большая часть американского анализа, по крайней мере в прежние времена, представляла собой интеллектуальный импорт: она была привнесена немецкими психоаналитиками-иммигрантами, причастными к наследию Анны Фрейд.
С Мелани Кляйн всё обстоит совсем иначе. Она — источник, если хотите, собственно английской традиции, представители которой занимались объектными отношениями, хотя я считаю этот термин весьма обманчивым. Она придумала понятие расщепления на хорошие и плохие объекты. Но вы можете увидеть, что этот акцент на другом — на моменте, когда ребенок начинает улыбаться матери вместо того, чтобы плакать и кричать, — закладывает совершенно иное представление о психике, которое в конечном счете включит в себя то, что Лакан называет большим Другим, то есть идею, что психика не является изолированной крепостью Эго, эдаким картезианским бессознательным, а скорее содержит в себе другого и структурируется отношениями с ним. В данном случае, конечно, речь не только об отце. Делёз и Гваттари, как вы увидите, напишут книгу под названием «Анти-Эдип», в которой осудят фрейдистский редукционизм. Они имеют в виду, что Фрейд хотел свести всё к понятию Эдипова комплекса, то есть к отцу, к семье. Мне их нападки кажутся слегка истеричными, но очевидно, что во фрейдистской истории развития и правда есть только два персонажа. Это ребенок и отец. Конечно, ребенок желает мать и поэтому наказан страхом кастрации, но, так или иначе, отец — важнейшая фигура в этой мифической истории. Впоследствии, в «Тотеме и табу», Фрейд разовьет это в антропологическом ключе: первобытная орда, убийство праотца, первобытного отца. Как только вы вводите сюда такого персонажа, как мать, начинает происходить кое-что интересное, поскольку, как мы увидим, есть нечто, соответствующее Эдипову комплексу: комплекс Электры. Вы помните миф об Электре, дочери Агамемнона и Клитемнестры. Электра — в большинстве великих драматических произведений, начиная с греков и заканчивая Рихардом Штраусом и Гофмансталем, вплоть до сартровских «Мух», — фигура абъекции, превращенная матерью в горничную. Она ненавидит свою мать. В этой истории есть момент, когда ребенок должен быть отделен, отлучен от матери, и как раз в этот момент формируется его идентичность. Стало быть, мать, в отличие от отца, одновременно укрепляет и порождает жизнь, но она также является той, от кого необходимо освободиться. В каком-то смысле вы причастны к этому существу — к матери, которая, похоже, хочет утопить вас в себе и удержать, и поэтому вы должны от нее отделиться. Таким образом, это второй миф, который не исключает отца, но, скажем так, становится еще одним интересным событием для психоаналитической драмы.