Страница 91 из 194
Ветер на Дуэхавне жалит щеки, пока смотрю на хребет. Зазубренные пики связаны воедино прядями тумана, пронизанного отвесными, головокружительными обрывами. Наверху нет ничего зеленого. Ни деревьев, ни цветов, ни травы. Только суровые бурые и аспидно-серые скалы да переплетающиеся цвета Покрова, мерцающие в небе.
Дух захватывает — в жестоком, беспощадном смысле.
Пробираюсь по неровной земле, сланцевая крошка разлетается под сапогами. Это место не изменилось. Всё тот же дикий, безжалостный ландшафт, что поглотил мои крики. Что врезался в спину, пока вырывалась из хватки Идриса, и принял в землю кровь, когда клинок погрузился в плоть.
Интересно, не осталась ли какая-то часть меня здесь — разлитая по камням. Памятник Якорю. Женщине, которой я была.
Воспоминание пронзает — внезапное и яростное. Как я боролась с дядей, как он вонзал нож, как смотрела в небо, умирая.
Ты в порядке. Контролируешь себя. Это всего лишь место, оно не может ранить.
Один шаг. Второй. Заставляю себя идти к краю. Мир кренится, голова кружится, когда заглядываю за обрыв.
— Осторожнее. Падать далеко.
Цепляюсь взглядом за далекий горизонт, не доверяя себе посмотреть на Волка.
— Забвение манит, когда внутри головы становится слишком громко.
Гравий хрустит — Волк сокращает расстояние между нами, подступая сзади, достаточно близко, чтобы коснуться.
— Где ты сейчас? — спрашивает он так тихо, что голос почти теряется в ветре. — Внутри, в голове.
— Там, где тебе быть не захочется. Некрасивое место.
— Мне не привыкать к уродству.
Из горла вырывается горький смех.
— Это просьба устроить хороший, долгий осмотр моих шрамов и посмотреть, как я корчусь?
— Если это то, что тебе от меня нужно, — едва заметное движение, и я чувствую тепло его груди, прижавшейся к спине.
Почти не смея дышать, замираю, когда он тянется и ловит подбородок, поворачивая мое лицо к своему. Эти золотистые глаза мягко перебегают от одного глаза к другому, будто он пытается разгадать меня.
— Хочешь выговориться, врагиня?
Это чересчур мягко. Чересчур нежно. Почти могу убедить себя, что он не злодей моей истории. Что внутри, глубже, прячется что-то теплое — нечто подлинное. Потому что когда он зовет меня «врагиня», это похоже на то, как если бы он делился со мной тайной.
Но я лгу себе.
— Хочешь заглянуть мне в голову? — губы сжимаются, выворачиваюсь из его хватки. — Давай. Покопайся во всех темных углах. Может, это поможет тебе крепче спать, когда наконец прикончишь меня.
Волк выпускает медленный выдох. Затем поворачивается к ближайшему валуну и садится, раскинув крылья.
— Иди сюда.
Я медлю.
— Зачем?
— Просто подойди.
Когда приближаюсь к нему, Волк втягивает меня к себе на колени и оборачивает нас обоих громадными крыльями — золотистый кокон, укрывающий от мира.
Его дыхание теплое на моей шее.
— За страдание не дают наград, — произносит он низким голосом. — Боль — не игра. Хватит наказывать себя ею.
Не надо.
Звук, срывающийся с моих губ, — почти всхлип, но когда пытаюсь вырваться из его рук, Волк лишь удерживает меня крепче. Не давая двинуться.
Он продолжает говорить:
— Заглотишь достаточно этой ядовитой дряни — и в конце концов немеешь ко всему остальному. Пока единственным, что сможет пробиться, не станет боль: причинять ее, гоняться за ней. Единственный способ почувствовать хоть что-то.
Прекрати, — хочется взмолиться. — Прекрати, прекрати, прекрати.
Он не имеет права этого делать. Не имеет права залезать мне в грудь, выковыривать все уродливые осколки и вести себя так, будто понимает. Но Волк безжалостен, копает всё глубже. Теребит мои раны.
— И ты разносишь эту боль, как болезнь, — продолжает он, грудь поднимается и опадает напротив моей спины, — и уж наверняка делаешь всех вокруг такими же несчастными и покалеченными внутри, как ты сама. Потому что с какой стати тебе одной этим давиться? Что правильного в том, чтобы истекать кровью в одиночестве?
Крепко зажмуриваюсь.
— Зачем ты мне это говоришь? Почему тебе не всё равно?
— Потому что я триста лет делал больно всем вокруг, — он гладит мою щеку, пальцы касаются кожи нежнее крыльв мотылька. — Знаю: месть приятна, сперва. Чувствуешь себя могущественной, словно это ты держишь всё под контролем. Будто отбираешь обратно то, что у тебя украли, и переписываешь историю так, чтобы нож был в твоих руках. Но этого недостаточно. Никогда не будет. Ты разорвешь себя в клочья, выцедишь досуха, а та голодная пустота внутри просто проглотит всё и завоет, прося добавки.
— Тебе легко говорить, — отвечаю резко. — Ты когда-нибудь был бессилен? У тебя когда-нибудь отнимали всё?
— Да.
Что-то сильно сжимается в груди. Тысяча вопросов повисает в воздухе — неозвученных.
— Расскажи, что у тебя в голове, — шепчет он. — Всё хорошо. Я справлюсь с твоей тьмой.
И я…
Ломаюсь.
Отталкиваюсь от него и, шатаясь, поднимаюсь на ноги. Ледяной ветер хлещет в лицо, пока шагаю обратно к краю утеса — мне нужно пространство. Нужен воздух. Не могу позволить ему обнимать меня, пока разваливаюсь на куски, исповедуясь во всех своих уязвимостях перед врагом.
Но почему нет? Почему не рассказать кому-то? Почему не вывалить всё мое уродство к его ногам и не увидеть, сочтет ли он меня по-прежнему достойной быть его шедевром?
Камни, где мой дядя заколол меня, до сих пор ржавые от крови — даже сейчас. Я не могу отвести взгляд. Не могу перестать вспоминать. Рычащая, злобная тварь извивается в груди, отчаянно желая вонзить зубы и разодрать мир на части.
— Я хотела, чтобы это был ты, — произношу, обхватывая себя руками. — Тот, кто положит всему конец.
Волк молчит позади меня. Я уже в свободном падении, и правда, как битое стекло, сыплется из рта.
— То, что у меня было раньше… никогда по-настоящему не было жизнью. Истекала кровью там, где приказывали. Умирала так, как они хотели, чтобы я умирала. Мою волю отнимали до такой степени, что перестала узнавать собственное отражение.
Хруст гравия прорезает белый шум. Затем Волк оказывается у меня за спиной — не давит, не тянет. Просто дает опору.