Страница 53 из 194
К тому моменту, как последнее тело падает наземь, в ушах звенит тишина. Я насквозь пропитан кровью, под которой едва угадывается одежда. Вонь смерти подавляет всё. Выпрямляюсь и неторопливо обозреваю пустошь, которую сотворил: некогда процветающее поселение превратилось в щебень и пыль.
После резни всегда наступает странное затишье — особый звук для каждого места. Здесь это плеск далеких волн и ритмичный скрежет морских камней, воркование птиц в отдалении. И в этой тишине приходят чересчур громкие мысли.
Я хочу выпить.
Хочу вернуть брата — такого, каким он был до войны.
Помнишь, когда ты был кем-то большим? Когда носил корону, а не ошейник?
Заталкиваю образы обратно, где им самое место, — в запертой шкатулке в моей груди, где я храню все свои слабости. В этой работе нет места чувствам.
Среди руин что-то шевелится. Пробираюсь сквозь обломки к остаткам того, что, наверное, было очаровательной маленькой ратушей минут двадцать назад. Там ютится женщина — сгорбленная, дрожащая, в ее объятиях мужчина. Узнаю труп, когда вижу его, а этот прочно, решительно мертв — и я его убийца.
Смотрю на женщину, склонившуюся над погибшим возлюбленным, — метка клятвопреступницы мерцает на ее запястье. Свидетельство вины. Она поклялась своей жизнью Соглашениям и отреклась. Не исполнила долг.
Мне следовало бы закончить это. Избавить ее от страданий и на том завершить вечер. Это было бы милосердием, звезды знают, я не по части милосердных дел, но…
В ее горе есть то-то гипнотическое. Женщина потеряла всё за одну ночь, весь ее мир превратился в пепел, и это похоже на противостояние зеркальному отражению — ужасно и до дрожи знакомо.
Но столетия утрат и долга выдолбили всё мягкое и нежное во мне, что должно было помешать стать тем королем, коим Сциллари обрекла меня быть. Теперь я смотрю на эту женщину, образы заполняют голову: золотые шпили, осыпающиеся в прах. Воздух в Турпори, смердящий телами. Мой брат, сломленный и истекающий кровью, опирающийся на мое плечо, пока мы пробирались по улицам, разнесенным в щепки людьми с помощью украденной магии.
Шелест крыльев вырывает меня из воспоминания. Не оборачиваюсь. Узнал бы эту ауру где угодно — холодную до онемения.
— Ты пропустил одну, — произносит Алексиос.
Не свожу глаз с женщины.
— Не знал, что ты так пристально следишь за мной.
— Кому-то приходится, — он встает рядом, складывая крылья. Радужки светятся в тусклом свете — того же цвета, что и кровь на моей одежде. — Особенно когда ты медлишь над простыми казнями, — его дыхание призрачно касается уха, когда он наклоняется ближе. — Маленькая принцесса поимела твои мозги и забралась слишком глубоко под кожу? В этом дело?
Моя рука взлетает вперед, смыкаясь на его запястье.
— Не надо.
— Или что? — его улыбка глумлива.
— Не надо, — повторяю очень тихо. — Никаких игр. Не сегодня.
Игривое выражение меркнет, сменяясь внезапным пониманием.
— Ты думаешь о Турпори.
Это не вопрос. Он понимает меня слишком хорошо, знает все шрамы, словно они — его собственные. В конце концов, он нашел меня посреди руин и предложил цель, когда всё, чего я хотел, — чтобы миры истекали кровью так же, как я.
Киваю.
— Запихай эти воспоминания обратно в шкатулку, — его голос почти мягок. — Запри их там.
Не могу не посмотреть на женщину. Какая-то странная тяжесть оседает в груди, пока крики эхом отдаются из запертой шкатулки воспоминаний.
— Никогда не думал попробовать милосердие? Для разнообразия?
Алексиос резко поворачивает голову ко мне, глаза пылают внутренним светом.
— Ты не можешь говорить это всерьез.
— Мысленный эксперимент.
— Не начинай со мной эту хрень. Один человек пропускает подношение? Ладно. Но затем еще один, и еще, и вскоре я захлебываюсь под давлением тысячи нарушенных клятв. Так что не стой тут и не читай мне проповеди о милосердии, когда не несешь то, что несу я.
В этот миг он не Вечный Астерии. Просто мужчина, сгибающийся под своей ношей — Покровом, запущенными подношениями и двумя мирами, взваленными на плечи.
— Если тебе ее так жаль, — он указывает на женщину, — давай, поставь Метку. Посмотрим, как долго продлится твое сострадание, когда каждая ее мысль будет вливаться в твой череп, а ее постоянное существование — давить на твое.
Я медлю. В его глазах лихорадочный блеск, который мне не нравится, — маниакальная энергия, вибрирующая под кожей. Он трещит по швам, и я не уверен, что хочу быть рядом и увидеть во что он превратится, когда окончательно потеряет контроль.
— Это не работает, — произношу, пробираясь сквозь минное поле его настроения. — Вбивать покорность — не решение. Вартенцы и так нас ненавидят, и однажды к нашему порогу придет еще одна война.
— Тогда дай мне альтернативу крови и подношениям, — он разводит руками. — Скажи, как еще удерживать миры в порядке и поддерживать Покров без жертв. Давай, просвети меня.
— Ты мог бы попробовать показываться раз в столетие. Собирать толпы, говорить с ними. Это не пошло бы против пункта Соглашений о вмешательстве в правление Девалиантов, если бы ты…
— Не могу, — произносит он сквозь зубы.
Слова ввергают меня в шок.
— В смысле «не могу»?
— Их голоса становятся чересчур громкими, — он постукивает по виску. — Не слышу их, когда они мертвы, потому и предпочитаю навещать трупы.
Я знал, что он может чувствовать Отмеченных и иногда слышать их мысли. Не осознавал, что близость обостряет связь до такой степени, что это физически мучительно для него. Но, с другой стороны, ни один Бог в истории не связывал себя таким количеством Меток, как Алексиос. Ни один Бог не удерживал целый барьер миров одной лишь собственной силой.
— Когда-то ты пришел ко мне, одержимый жаждой мести, — продолжает он со вздохом, — полный решимости заставить людей заплатить за то, что они сделали с нашим народом. Ты понимал, почему это был наш единственный путь. Так что, если хочешь пощады для нее, что готов отдать взамен?
Сглатываю всплеск горечи от того, как легко он орудует нашим общим прошлым, точно кинжалом, нацеленным в грудь.
— Ты никогда не торгуешься за человеческие жизни.
Он издает короткий, безрадостный смешок.
— Потому что я всё еще давлюсь последней сделкой, которую заключил с одной из них. Последствия раскалывают мой череп надвое. Будь благодарен, что делаю исключение для моего любимого Волка.