Страница 33 из 194
— Должно же быть хоть что-то, — Идрис меряет комнату шагами. — Подношение. Жертва. Скажи ему назначить цену.
Оракул ударяет ладонью по столу, звеня подсвечниками.
— Я тебе не придворная девка и не одна из твоих лизоблюдов-лордов, так что не смей приказывать. Я Главный Оракул Хеллевига. Мой род восходит к Вечному, что ходил по мирам прежде, чем Алексиос сделал первый вдох.
— Ее убийство дестабилизирует город, — говорит дядя, проводя пальцами по волосам. — Люди обожают ее — они взбунтуются!
— Боги устают от империй, — Оракул пожимает плечами. — Они возвышаются и рушатся. Алексиос будет жить и после того, как ваша жалкая империя обратится в прах и забвение.
Я не могу дышать. Легкие отказываются работать. Едва разбираю их слова за грохотом собственного сердца.
Идрис останавливается, бросая на меня оценивающий взгляд.
— Бог примет смерть Бриони как возмездие? — спрашивает он Оракула, не сводя с меня глаз. — Поклянись.
— О, я уверена, он не просто примет ее. Возможно, даже вознаградит тебя за такое проявление преданности. Вонзи в нее нож, и он измерит твою веру количеством пролитой крови.
Нет. Нет, нет, нет.
Правда камнем оседает внутри. Сделка Волка, обещанный мне конец — всё будет отнято, дядя убьет меня. Он не сумеет сделать это безболезненно, не сумеет сделать быстро.
Что-то дикое мечется в груди, колотя по ребрам. Нужно бежать. Сейчас.
Вскакиваю с кресла и бросаюсь вон из комнаты.
— Бриони!
Туфли скользят, пока мчусь по извилистым коридорам. Понятия не имею, куда бегу — просто прочь, прочь, прочь…
Впереди открывается святилище, и я, споткнувшись, влетаю внутрь, колени ударяются о мраморный пол, когда меня выворачивает. Извергаю содержимое желудка за алтарем.
За спиной раздаются шаги. Идрис вздергивает меня за локоть, пальцы впиваются в кожу.
— Закончила истерику?
Я вырываюсь из его хватки.
— Не трогай меня.
— Думаешь, побег что-то изменит?
— Отпусти.
— Да твою же мать.
Он толкает меня. Врезаюсь в алтарный камень и падаю, череп с глухим стуком бьется об пол. Боль взрывается за глазами — ослепительная, злая.
— Черт, — бормочет он. — Глянь, до чего ты меня довела, — его голос доносится словно издалека, пока руки подхватывают меня. — Почему ты никогда не можешь облегчить дело? Вечно сопротивляешься. Создаешь проблемы.
Он поднимает меня, голова безвольно клонится к его груди, пока дядя несет меня.
Должно быть, я теряю сознание, потому что когда открываю глаза снова, мы в карете, и она движется. Голова раскалывается. Касаюсь виска, пальцы окрашивает красным.
— Куда… — язык кажется разбухшим. Моргаю, пытаясь прогнать тьму, застилающую зрение. — Мы едем во дворец?
Идрис отвечает не сразу, взгляд устремлен куда-то вдаль. Когда он наконец говорит, голос ровный. Холодный.
— Мы едем на Дуэхавн.
Четыре коротких слова, что удушающей петлей затягиваются вокруг горла.
Хребет Дуэхавн — кривая кость из камня и снега, место, где природа обнажила свою дикую, первобытную суть. На высоких склонах всё замерло. Тишина. Пики мерцают в послеполуденном свете, низкое солнце цепляется за ледяные утесы. Ни единого зеленого островка, который мог бы смягчить эти суровые грани. Ничего живого, ничего цветущего. То самое место, где всему приходит конец.
Подобающие декорации для того, что грядет.
Прижимаюсь лбом к окну. Может, если закрою глаза, всё это растает и окажется очередным кошмаром воскрешения, вытянутым из ила памяти и пережитых травм. Чем-то, что я нафантазировала, ударившись головой о храмовый пол. Но порез перестал кровоточить полчаса назад, и теперь я совершенно точно проснулась.
Кончики пальцев нащупывают сгиб локтя, обводят выпуклые линии, высеченные на коже.
Один. Дыши.
Два. Чувствую бархатное сиденье под собой. Слышу грохот колес.
Три. Мое имя — Бриони Девалиант.
Четыре. Я на хребте Дуэхавн, и мой дядя собирается убить меня.
Пять. Это явь.
Всё еще здесь. Всё еще качусь навстречу собственной смерти.
Втягиваю дрожащий вдох. Воздух в карете кажется слишком густым, и мне до безумия хочется наружу, наружу, наружу…
Краем глаза замечаю мерцание — Покров ловит солнечные лучи. Он висит над пиками, завеса звездного света, что колышется и танцует, как живое существо.
По его поверхности расцветают краски: розовый и мерцающее золото, индиго и красный, перетекая друг в друга над снежными склонами. Сверкает всюду, куда падает этот свет.
— Жестоко, правда? — бормочу я. — Как нечто столь изысканное может требовать такую чудовищную цену.
Губы Идриса сжимаются в мрачной гримасе.
— Творения богов таковы.
Тошнота подступает к горлу. Проглатываю ее и встречаю взгляд дяди.
— Ты ведь сделаешь это? То, что сказала Оракул.
— Ради Вартены.
Два слова. Будто они способны вместить начало и конец всего сущего.
Давлюсь горьким смехом. Конечно, он сделает. Благоволение Вечного стоит сотни принцесс-клятвопреступниц. Тысячи. Для него я меньше, чем ничто, — просто туша, которую можно сбросить в неглубокую могилу. Еще одна обреченная женщина, которую убьют и выбросят.
Убьют.
Нужно признать правду о том, что вот-вот произойдет.
Ярость вспыхивает мгновенно. Испепеляющая. Она заполняет голову ревущим шумом, сужая весь мир до стука пульса, до урагана мыслей. Что дала мне Вартена? Ничего, кроме жизни, проведенной в цепях алтаря. Думаю о каждом порезе, о каждом кинжале, вогнанном в меня по велению Вечного. И ради чего?
Пальцы сжимаются в кулаки. Что было бы, дай я всей этой ярости вырваться наружу хоть раз? Если бы я обратилась против всех, заставила бы их истекать кровью так же, как они заставляют меня?
Думаю о Волке на лесной поляне. О тех янтарных глазах, впивающихся в мои, горящих порочным интересом. По крайней мере, он выполняет свою работу честно. По крайней мере, Волк убивает быстро.
Отнесись ко мне как к равной.
— Не могу поверить, что говорю это, но я бы предпочла умереть от руки Волка, чем от твоей, — встаю, удерживая равновесие, держась за сиденье, и колочу по крыше. — Останови карету! — кричу вознице.
— Сядь, Бриони.
— Я сказала, останови.
— А я сказал, сядь.
Да к черту.
Карета немного замедляется. Дергаю дверную ручку и прыгаю на дорогу, острые камешки разлетаются под ногами.