Страница 187 из 194
С грубым смехом приставляю себя к ее киске и проталкиваюсь внутрь, смакуя тесноту, жар, то, как ее тело уступает моему. Голова Бриони с глухим стуком откидывается к стене, губы приоткрываются.
— Врагиня, ты такая… — замолкаю и зарываю свой стон в изгибе ее шеи. Она ощущается как завершение. Как всё, что я когда-либо хотел.
Начинаю двигаться. Медленное, глубокое трение, от которого наши бедра встречаются на каждом нисходящем толчке. Отказываюсь торопиться. Мне никогда не надоест видеть, как ее рот приоткрывается на вздохе, пока трахаю ее. Как ее зубы прикусывают нижнюю губу. Как стекленеют глаза, пока она смотрит на меня. Бедра двигаются навстречу моим, приподнимаясь с каждым толчком.
Я был осторожен с ней эти последние дни. Так внимателен к ограничениям тела после преображения. Но у моей королевы другие идеи. Бедра сжимаются вокруг моей талии, используя новую силу, чтобы заставить меня двигаться быстрее, жестче.
— Хватит обращаться со мной как с хрупкой вещью, — задыхается она.
Если она хочет быть погубленной — я могу это устроить.
Вклиниваю ладонь меж ее крыльев и обхватываю затылок, рывком притягивая к жесткому поцелую. Затем вбиваюсь, вгоняя себя в ее жар. Наша связь затапливается ощущением — удовольствием, окаймленным сладкой болью, пока даю ей то, что она хочет. То, что нам обоим нужно. Она отвечает мне толчок за толчком, ладони судорожно скребут по плечам и крыльям — по любой части меня, до которой Бриони может дотянуться.
Проскальзываю пальцами к клитору и обвожу его, пока она не начинает дрожать. Почти. Поднимаю ее выше, закручивая спираль удовольствия всё туже, и туже, и туже…
А затем она кусает меня.
Зубы смыкаются на Метке на моей груди, прямо поверх звезды — нашей звезды — удовольствие затапливает разум добела.
— О, блядь, — стону я. — Сладкая, ты не можешь просто…
Она делает это снова, мои бедра втираются в нее, в поисках жидкого жара, немыслимого экстаза. Ощущение прорывается сквозь меня. Она повсюду одновременно — в моей голове, под кожей. Ее удовольствие скручивается с моим, свиваясь в один натянутый до предела канат.
Разрядка обрушивается на меня. На одно мгновение застываю, утопая в блаженстве таком сильном, что оно причиняет боль. Зарываюсь лицом в ее шею, пока опустошаю себя, бедра покачиваются неглубокими толчками. Смутно осознаю, как она напрягается вокруг меня и присоединяется ко мне за гранью, крики приглушены. Ее бедра сжимают мои тазобедренные кости.
Трах с ней еще никогда не был таким сладким самоуничтожением.
Лицо смягчается, когда Бриони открывает глаза и целует меня. Потому что это — навсегда. Это — вечность. Моему сердцу кажется, что оно сейчас выпрыгнет из груди, что она залезла мне под ребра и схватила его, пометила как свое. Прижимаю губы к ее лбу. К щекам. К уголкам рта. Утыкаюсь лицом в ее шею и просто дышу.
— Люблю тебя, — хриплю я. Они слишком малы, эти два слова. Слишком просты для необъятности наших душ, касающихся друг друга. — Я люблю тебя, люблю тебя, люблю.
Позже, когда мы поправляем одежду, я вижу это.
Выглядывая из-под спутанных мертвых лоз, светящаяся красная роза раскрывает свои лепестки утреннему солнцу.
Алексиос стоит на краю утеса, крылья распахнуты широко, а сила нарастает, как буря, готовая разразиться.
— Пришел снова угрожать мне из-за своей Избранной? — спрашивает он.
Покров разворачивается завесой звезд, мерцающей и необъятной, и цвета просачиваются друг в друга. Черные линии гнили прорезают его, пожирая остальное.
— Заманчиво, — признаю я. — Но нет. Я здесь, чтобы заключить сделку.
Резкий смех.
— Всего пять дней, а ты уже приполз обратно за одолжениями? — красные глаза врезаются в меня, изучая. — Дай мне хоть одну вескую причину, почему я вообще должен это рассматривать.
Делаю глубокий вдох. Могу сделать это. Ради нее.
— Потому что я помогу тебе удерживать Покров.
Алексиос замолкает, и я смотрю, как за этими гранатовыми глазами идут расчеты.
— Должно быть, большая просьба. Знает ли женщина, чье имя я должен держать подальше от своего гребаного рта, что ты здесь торгуешься?
Разумеется, знает, самодовольный ты мудак. Но гневу здесь не место. Разум, — напоминаю себе. — Дипломатия.
— Знает. Ей это не нравится, но она понимает, что это мой выбор.
Он выгибает бровь.
— Как по-домашнему. Чего ты хочешь?
— Разрешения проходить сквозь охранные чары по своей воле. Бриони хочет видеться с сестрой, а Теодора прикована к Хеллевигу, пока не родит наследника, чтобы продолжить кровную линию, — развожу руками в безмолвном: Вот так.
Вот, что мы делаем ради любви. Таковы чудовищные сделки, которые заключаем.
Алексиос просто смотрит на меня, и я чувствую вес тысячелетий в этом твердом алом взоре. Цивилизации, что он перетер в пыль под своей пятой. Прямо сейчас он — Вечный до мозга костей: завоеватель и божественный властелин, тот, кто сшил миры воедино, используя для этого клочья собственной души.
— Нет, — произносит он ровно.
Выдыхаю через нос, призывая каждую чертову крупицу сдержанности, чтобы не броситься и не разорвать его глотку.
— Ты заставил меня смотреть, как пытал мою связанную душой пару, — говорю смертоносно мягко. — По всем сцилларийским законам я бы выносил свое суждение о твоем наказании. Вместо этого предлагаю добровольно помогать удерживать твой барьер. Позволить сестрам Девалиант видеться — это, блядь, небольшая просьба.
— Это не «блядь, небольшая просьба», — произносит Алексиос. Сила вздымается, и давление нарастает, пока искра молнии не проносится по щеке. — Ты хочешь выставить напоказ знаменитую Девалиант в Вартене, где любой идиот с работающими глазами может заметить, что их мертвая принцесса внезапно отрастила крылья. Вообще продумал это?
Моя магия вздымается и рычит против его силы. Воздух густеет, когда наши энергии Вечных сталкиваются.
— Никто ее не увидит. Никому не нужно знать, — делаю шаг вперед. — Но Теодора нуждается в сестре, если ты хочешь, чтобы она была достаточно вменяема, чтобы удерживать твой драгоценный Покров. Позволь им это, или я вступлю в союз с Найхолмом и оставлю тебя захлебываться под бременем в одиночку. Сколько, думаешь, пройдет, прежде чем это сведет тебя с ума окончательно? Век? Меньше?
Электричество искрит между нами, гром прокатывается по горам, но я не вздрагиваю. Слишком много лет наблюдал, как Алексиос крушит всё на своем пути, чтобы бояться его гнева.