Страница 70 из 74
— Помните, я все хотела составить полную раскадровку? — Леночка уселась рядом, за стол, поедая доктора взглядом. — Кто там где стоял… Так вот! Я ее, наконец, сделала! Таки да!
— Как, как вы сказали? — несколько изумился Иван Павлович. Последнее выражение было для журналисточки как-то не очень характерно. Верно, нахваталось от кого-то…
— А что я сказала? Ах, это… — барышня расхохоталась, сверкнув изумрудами глаз. — Так тут ведь, Иван Павлович, с кем поведешься! Нет, еврейских «местечек», насколько я знаю, на Волге нет. Ну, тех, о которых писал Шолом Алейхем. «Тевье-молочник» и прочее… Местечек нет. Но, люди-то есть! И — очень хорошие люди. Вот хоть товарищ Штильман, чертежник с нашей Сормовской верфи! Он-то мне и помог… Все вспомнил, все по местам расставил! Ну так — глаз-алмаз! На то и чертежник. Да такой, что получше иного инженера будет!
— Ну-ну-ну! — обрадовался доктор. — Рассказывайте же, Лена, рассказывайте! Заинтриговали, что и говорить.
— Прям здесь?
— Ну, а что? Никого посторонних нету… Если, конечно, товарищ Мещеряков не припрё… внезапно не пожалует.
— Не, не пожалует. У него сегодня — вахта! — Леночка хлопнула в ладоши. — Вот тоже — хороший человек оказался. А я ведь была готова его убить! Нет, честное пролетарское! Ну да нынче не о нем речь… Иван Павлович! А давайте Рувима Генриховича позовем! Он вам все очень четко расскажет… разложит, буквально по полочкам…
— Рувима, э…
— Ну, товарища Штильмана! Чертежника.
— А-а-а!
— Так я сейчас сбегаю, позову?
Не дожидаясь ответа, журналистка вскочила на ноги и тут же унеслась прочь. Иван Павлович лишь головой покачал. Хоть ему не было еще и тридцати, однако, по сравнению с нынешней молодежью — молодежью Гражданской и НЭПа — доктор почему-то считал себя старым! Наверное, потому что не испытывал такую искреннюю наивность и тягу ко всему новому. Его поколение, поколение двадцать первого века, все же было куда более прищемленным, прагматичным, циничным… Каждый — сам по себе. Какие уж там мечты о всеобщем народном счастье! А у этих… вот у этих — у Леночки, у той же Ани, у студенток-крестьянок — такие мечты имелись! И они в них верили.
Вот этой общности, этой искренней вере, Иван Павлович по-настоящему завидовал! Доброй белой завистью. И был сейчас очень рад, что он ему довелось жить в это время! Жить, а не прозябать, по мере сил участвуя в строительстве нового мира. Который, как доктор надеялся, простоит вовсе не семьдесят лет, а гораздо, гораздо больше! Ибо сей, нарождающийся прямо на глазах, новый — именно новый! — мир был куда как добрее и лучше, нежели тот… настоящий.
Приятно было сознавать, что и он, доктор Петров — посланец из будущего! — приложил к этому руку. Да еще как приложил! Несмотря на то, что действовать приходилось сверхосторожно, в разумных пределах…
— Ну, вот и мы!
Вбежав, Леночка представила худого несколько сутулого мужчину лет сорока с узенькой мушкетерской бородкой и пышною рыжеватою шевелюрой.
— Вот он! Рувим Генрихович. Он сейчас нам все…
— Штильман! — чертежник протянул руку. Умные карие глаза его смотрели на собеседника вполне доброжелательно и серьезно. — Да мы знакомы, кажется…
— Но так, шапочно, — пожав руку, рассмеялся доктор. — Так вы, значит, помогли Леночке в реконструкции?
Штильман развел руками:
— Таки да! По мере моих скромных сил.
Кроме специфических «местечковых» словечек, речь Рувима Генриховича отличалась правильностью и хорошим слогом, он не картавил, не «окал» и не тянул слова.
— Что ж, начнем… — Штильман вытащил из кармана блокнот и вдруг хлопнул себя по лбу. — Черт! Карандаш забыл.
— Так возьмите мой! — тут же предложила Леночка. — Хороший, «Кох-и-нур»!
— «Кох-и-нур»? — чертежник поцокал языком. — Одна-ако! Такой и у нас-то не всегда сыщешь. Впрочем, ладно… Итак, Иван Павлович, смотрите… Этот вот — палуба, это — рыбаки… — делая наброски, кратко пояснял Рувим Генрихович. — Это — бедолага инженер… Лена… Вот — ваш покорный слуга! А вот здесь — камера! Вот линия захвата кадра… Вы не думайте, я здесь все точно рассчитал… По просьбе товарища Уточкиной.
— Не сомневаюсь! — кивнув, доктор хохотнул и потер руки.
— Итак, кто же угодил в кадр? — окинув всех заговорщическим взглядом, продолжал Штильман. — Лена, рыбаки… а за ними — как раз на глубине резкости — ваш коллега, доктор Ланской… и с ним — мой сосед, товарищ Николаев… бывший слегка навеселе.
— Вы… Вы знали Николаева? Ну, того, кто пропал? — Иван Павлович вскинул брови.
— Не то, чтобы очень хорошо. Но, знал, да… Он ведь в соседней каюте жил. С товарищами.
— И, значит, Николаев стоял рядом с Ланским?
— Не просто стоял. Они о чем-то беседовали… — Рувим Генрихович потряс бородкой. — И еще мне показалось, будто они хорошо знакомы. Понимаете, товарищ Ланской что-то вроде как выговаривал Николаеву, в чем-то укорял. Верно, упрекал в увлечении Бахусом. А Николаев оправдывался.
— Вы ничего не путаете, дорогой товарищ? — чуть помолчав, переспросил доктор. — Точно так все и было?
— Выглядело именно так! Я ведь чертежник… Привык к точности! — засмеявшись, Штильман вдруг подмигнул журналистке. — Хороший у вас жакетик! Не у моего дядюшки перешивали?
— Нет, это я сама! — девушка довольно улыбнулась и приосанилась. — А кто ваш дядюшка?
— Как, вы не знаете Самуила Фридмана? — брови чертежника изумленно поползли вверх.
— А! — хлопнув в ладоши, Леночка тряхнула головой. — «Фридман и Ко»? А сейчас — «Ателье имени Парижской коммуны»?
— Именно так, — Рувим Генрихович скромно опустил глаза. — Таки да! Знаменитый портной Самуил Ипполитович Фридман — мой родной дядя по матери! О, он знавал разные времена. Не брезговали и просто перешивать, перелицовывать… Да и сейчас еще. Я вот вижу ваш жакетик… Да! Иван Павлович…
Что-то вспомнив, Штильман быстро глянул на доктора:
— Вот ваш коллега, товарищ Ланской… Он тогда — в кадре — тоже был в перелицованной курточке. Явно перешитой из дорогого пиджака. Темный такой габардин в мелкий рубчик…
— Что-о⁈ — ахнул Иван Павлович.
— Ну, понимаете, габардин — ткань плотная, сносу нет. Тем более, цвет немаркий. Пиджак-то по нынешним временам надевают редко, берегут. На выход только. А куртку можно каждый день носить!
Что же, выходит, Ланской покушался и на своего коллегу⁈ Да, так… Но, это не точно? Хотя, кто может точно судить?