Страница 36 из 74
— Опий? — Петров взял пузырёк, понюхал, покачал головой. — Притупит боль, да. Но сознание не выключит. Пациент будет в себе. А когда я начну резать…
Он не договорил. Ермолин на столе побелел ещё больше.
— А коньяк? — спросила вдруг Лена. — Говорят, раненых на фронте поили… для храбрости.
Буров, который стоял у двери, вдруг полез в карман кителя и достал плоскую фляжку, обтянутую кожей.
— Есть, — сказал он, протягивая. — Настоящий, из Нижнего. Для себя берёг. Но если нужен…
— Коньяк потом, после, — сухо сказал Петров. — Пауиенту тем более нельзя, от него кровь разжижается, давление скачет. И потом… алкалоиды с алкоголем — смесь опасная.
— Так что же делать? — спросил Ланской, оглядываясь. — Без наркоза резать — он умрёт от шока.
Иван Павлович молчал, перебирая в голове варианты. В полевых госпиталях он оперировал и без наркоза, когда приходилось — ампутации под крик, удаление осколков под стон. Но там — молодые солдаты, там — адреналин, там — выбор между смертью и жизнью. Здесь — толстый, испуганный чиновник, который никогда не знал настоящей боли.
— Местная анестезия, — сказал он наконец. — Новокаин. Есть на судне новокаин?
— Новокаин? — Ланской пожал плечами. — Имеется.
Доктор протянул Ивану Павловичу пузырек.
— Вот.
Иван Павлович проверил этикетку, понюхал жидкость — пахло спиртом, но в пределах нормы. Набрал в шприц.
— Николай Николаевич, — сказал он, наклоняясь над Ермолиным. — Я буду делать уколы. Больно, но терпимо. Вы не дёргайтесь, дышите. Онемеет. Но боли не будете чувствовать. Поняли?
— П-понял, — прошептал толстяк.
Петров начал вкалывать новокаин вокруг операционного поля — в кожу, подкожную клетчатку, мышцы. Ермолин закусил губу, побелел ещё больше, но терпел. Лена взяла его за руку.
— Смотрите на меня, Николай Николаевич, — сказала она. — Не на доктора, не на инструменты. На меня.
— А т-ты кто? — выдавил Ермолин.
— Я Лена. Вы… — она расстерялась, не зная как подбодрить больного. — Вы… вы сказки любите?
— Сказки? Ну… люблю. В детстве слушал, матушка часто рассказывала.
— Ну вот и отлично. Я вам тоже буду сказки рассказывать. Жили-были…
Она начала говорить — тихо, монотонно. Про Ивана-царевича, про серого волка, про жар-птицу. Ермолин слушал, сжимая её руку, и, кажется, чуть успокоился.
— Всё, — сказал иван Павлович, откладывая шприц. — Ввел. Сейчас проверим, как работает.
Он взял тонкий зажим и слегка ущипнул кожу на операционном поле.
— Чувствуете?
— Нет, — удивлённо сказал Ермолин. — Совсем ничего.
— А здесь? — Петров ущипнул чуть сильнее.
— Всё равно нет. Доктор, вы… вы меня заколдовали?
— Не заколдовал, а обезболил, — Петров выпрямился, обернулся к Ланскому. — Начинаем. Скальпель.
Ланской молча подал инструмент.
Лена продолжала говорить — про то, как волк помогал царевичу, про ковёр-самолёт, про невидимую шапку. Её голос был ровным, гипнотическим. Ермолин смотрел на неё не мигая.
Иван Павлович взял скальпель. Инструмент лежал в ладони привычно, будто и не было этих дней, заполненных расследованиями, допросами и страхом за людей. Рука была твёрдой. Никакой дрожи. Он знал: сейчас нельзя ошибаться.
— Лена, — сказал он негромко. — Держите его руку. Говорите с ним. Не замолкайте.
Лезвие коснулось кожи в правой подвздошной области. Иван Павлович нажал ровно настолько, чтобы рассечь дерму и подкожную клетчатку. Кровь выступила сразу — не фонтан, но и не капиллярная.
Ермолин дёрнулся.
— Ой! — застонал он, зажмурился, попытался отодвинуться. — Ой, больно же!
— Тише, тише, — Лена склонилась над ним, сжала его руку. — Николай Николаевич, смотрите на меня. Только на меня. Я же вам сказку рассказываю. Помните, волк царевича по лесу нёс? А впереди — избушка на курьих ножках…
— Бо-ольно… — простонал Ермолин, но дёргаться перестал. Глаза его, мутные от страха и боли, уставились на Лену, цепляясь за её голос, как за спасительную нить.
— Дышите ровнее, — сказал Петров, не поднимая глаз. — Ланской, салфетку.
Ланской подал стерильную марлю. Иван Павлович быстро промокнул кровь и продолжил разрез — чуть глубже, рассекая подкожную жировую клетчатку. Слой был толстый — чиновник питался хорошо, это создавало дополнительные трудности. Мышцы напряглись, и Петрову пришлось шире развести края раны крючками.
— Апоневроз, — пробормотал он. — Рассекаю. Ланской, приготовьте зажимы. Сейчас пойдёт кровь.
Он разрезал апоневроз — плотную белую пластину, покрывавшую мышцы. Кровь усилилась. Прямые мышцы живота раздвинулись с трудом — они были тугими, спазмированными от боли.
— Зажим! — коротко бросил Петров.
Ланской вовремя подал инструмент, и доктор быстро пережал мелкие сосуды, кровоточащие в ране. Его пальцы двигались автоматически, натренированно, словно сами знали, куда идти, что искать, где браться.
Лена не замолкала:
— … а в избе той Баба-Яга сидит, костяная нога. И говорит она царевичу: «Фу-фу, русским духом пахнет. Зачем пожаловал, добрый молодец?» А царевич ей кланяется…
Ермолин слушал, затаив дыхание. Он уже не стонал — только тяжело дышал, и рука его, сжимавшая Ленину ладонь, была мокрой от пота.
— Крючки! — скомандовал Петров.
Ланской вставил ранорасширители, разводя края раны. Теперь операционное поле открылось полностью. Слепая кишка — серая, напряжённая, отёчная — виднелась в глубине. Но аппендикса не было видно. Совсем.
— Чёрт, — сквозь зубы произнёс Иван Павлович. — Ушёл в подвздошную ямку. Спайки.
Он осторожно ввёл указательный палец в рану, пытаясь нащупать червеобразный отросток. Пальцы слепой кишки двигались, но аппендикс не давался — он лежал глубоко, ретроцекально, припаянный к задней брюшной стенке.
— Не нахожу, — сказал Петров. — Проблема.
— Может, фиксирован? — спросил Ланской, подавая очередную салфетку.
— Спаян. Плотно. Придётся мобилизовать.
Ермолин вдруг дёрнулся и громко застонал, когда пальцы Петрова надавили на слепую кишку. Местная анестезия начала слабеть.
— Доктор, — прошептал он, — доктор, сил нет…
— Лена, сильнее держите его. — Иван Павлович отвлёкся на секунду, посмотрел на Ермолина. — Николай Николаевич, потерпите. Я введу ещё новокаина — и сразу станет легче. Ланской, шприц.
Ланской подал шприц. Петров быстро вколол новокаин в область брыжейки слепой кишки и в спайки. Подождал минуту, пока подействует.