Страница 33 из 74
Мишка спал уже сидя на стуле, когда Петров вернулся к нему с пузырьком лекарства. Пришлось разбудить. Парень выпил лекарство и Иван Павлович проводил его до комнатки Трегубовича, где тот уже стелил ему постель.
Иван Павлович уже взялся за скобу двери своей каюты, когда сзади послышались торопливые шаги и знакомое визгливое собачье дыхание.
— Доктор! Доктор, ради Бога, подождите!
Он обернулся. Ермолина, Анастасия Ивановна, почти бежала по коридору, прижимая к груди болонку. Шляпка съехала набок, вуаль болталась, щёки пылали. Не иначе, обыскалась его по всему пароходу.
— Анастасия Ивановна, — устало сказал Петров, — если вы опять насчёт ареста вашего мужа, то я не уполномочен…
— Да не об аресте! — перебила она, вставая напротив и тяжело дыша. — О муже, доктор, о муже! С ним беда!
— Что случилось?
— Живот у него, — она приложила свободную руку к своему пышному бюсту, изображая боль. — Схватило, доктор! Лежит, стонет, места себе не находит. Я к капитану — он и слушать не хочет. Говорит — притворяется, чтобы ареста избежать. А я вам говорю — не притворяется! Он белый как простыня, и весь в поту. Вы ж врач, вы должны посмотреть!
Иван Павлович поморщился. Ермолин — тот самый толстяк, который вместе с Лобзиковым и другими «бунтовщиками» подписал петицию, а потом вёл себя громче всех. Притворяется ли он, чтобы его выпустили из курительного салона, или ему и вправду плохо? Больше похоже на симуляцию. Иван Павлович знал таких кадров. Как только запахнет жаренным, они и не такое сыграть смогут.
— Анастасия Ивановна, — сказал он осторожно, — вы же понимаете, я не могу просто так зайти к арестованному без разрешения капитана.
— А вы попросите! — она схватила его за рукав. — Вы человек из Москвы, он к вам прислушивается. Попросите, доктор! Ведь помрет, муж мой! На вашей совести будет!
Петров вздохнул. Не столько потому, что поверил в искренность боли Ермолина — сколько чтобы прекратить этот разговор и, если уж на то пошло, проверить. Врач не имеет права отказывать, даже если пациент симулирует. Да и еще одного трупа тут, на «Амазонке», точно не хватало!
— Хорошо, — сказал он, высвобождая рукав. — Идёмте к капитану. Поговорим.
Буров был на мостике, зайти к себе не успев. Стоял, заложив руки за спину, смотрел на тёмную воду. Увидев Петрова и Ермолину, нахмурился.
— Опять вы, Анастасия Ивановна? Я же сказал — ваш муж здоров. Он притворяется. Еще и Ивана Павловича привлекли!
— Ничего он не притворяется! — Анастасия Ивановна даже подпрыгнула от возмущения. — Он там умирает, а вы…
— Не умирает, — отрезал Буров. — Я знаю этих профсоюзных деятелей. Чуть что — сразу в постель. Страдальцы, чтоб им пусто было!
Иван Павлович поднял руку, останавливая обоих.
— Степан Лукич, я понимаю ваше недоверие, — сказал он ровно. — Но я, как врач, не могу отказать в осмотре, если человек жалуется на боль. Даже если я считаю, что это симуляция.
— Считаете? — Буров усмехнулся.
— Считаю, — честно ответил Петров. — Но я могу и ошибаться. А если я ошибусь, а он потом умрёт от какого-нибудь заворота кишок — кто будет отвечать? Вы? Я?
Капитан помолчал, пожевал ус.
— Хитро, — сказал он наконец. — С одной стороны — идёте против меня. С другой — прикрываетесь врачебной этикой.
— Я не против вас, Степан Лукич. Я за правду. Если Ермолин симулирует — я вам скажу. Если нет — помогу.
Буров вздохнул, потёр переносицу.
— Ладно, — сказал он. — Идёмте. Но если он притворяется — я его в тот же холодный склад посажу, вместе с американцем. Пусть там ночует.
Ермолина испуганно ахнула, прижала болонку крепче, но промолчала.
Они спустились с мостика, прошли по палубе, потом вниз, по узкому коридору к месту, где держали арестованных. Курительный салон был заперт на ключ. У двери стоял матрос.
— Открывай, — велел Буров.
Дверь со скрипом отворилась. Внутри горела одна тусклая лампа, было накурено, пахло табаком, потом и какой-то кислятиной.
Ермолин лежал на диване — толстый, бледный, в расстёгнутом френче. Глаза закрыты, губы сжаты. На лбу — крупные капли пота. Он охал, дышал тяжело, с каким-то свистом.
— Вот, — сказал Буров, кивая на него. — Полюбуйтесь. Каков актер! Такой талант пропадает!
Иван Павлович подошёл ближе, присел на корточки у дивана, на котором лежал Ермолин.
— Николай Николаевич, — тихо сказал доктор, — вы меня слышите?
Ермолин приоткрыл глаза — мутные, болезненные.
— А? Что? — прошептал он. — Болит… доктор. Очень болит. Невмоготу! Хоть бы таблеточку какую, или порошок.
— Где именно болит?
Толстяк слабо повёл рукой и положил её на правую нижнюю часть живота. Даже сквозь одежду было видно, как напряжены мышцы в этом месте.
Иван Павлович осторожно, кончиками пальцев, начал осмотр. Кожа была горячей — явно повышенная температура. Он надавил на правую подвздошную область — Ермолин охнул, дёрнулся, попытался отодвинуться.
— Больно? — переспросил Петров.
— Ой, больно, — простонал пассажир. — Не трогайте, доктор, ради Бога. Не мучайте. Таблеточку бы…
— А если резко убрать руку?
Иван Павлович надавил снова, подождал секунду и резко отдёрнул пальцы. Ермолин вскрикнул.
— Твою мать… — совсем тихо выдохнул Иван Павлович. — Только не сейчас…
Симптом Щёткина-Блюмберга положительный. Классический признак раздражения брюшины.
— А теперь лягте на левый бок, — попросил доктор.
С помощью Бурова они перевернули стонущего Ермолина. Петров постучал по правому боку — тимпанит. Потом положил ладонь и резко надавил — боль усилилась. Симптом Ровзинга тоже подтвердился.
Иван Павлович попросил больного поднять правую ногу — Ермолин застонал, но поднял, согнув в колене. Петров резко разогнул её — боль отозвалась в правой подвздошной области. Симптом Ситковского тоже положительный.
Иван Павлович с трудом сдержался, чтобы не выругаться. Выпрямился, вытер пот со лба.
— Степан Лукич, — обратился он к капитану, — у вашего арестанта острый аппендицит.
— Что? — Буров нахмурился. — Точно?
— Абсолютно точно. Симптомы все налицо. Температура, напряжение мышц, боль, положительные симптомы раздражения брюшины. Если его не оперировать в ближайшие часы — начнётся перитонит. Тогда, извините, даже в Нижнем не спасут.
Ермолина, сидевшая у двери, вдруг завыла, прижимая болонку к груди.
— Ой, горе-то какое! Ой, я же говорила! Ой, муженька мой, страдалец!