Страница 23 из 74
— С восемнадцатого? — переспросил Иван Павлович. — А что случилось в восемнадцатом?
Праскухин отвел взгляд, закусил губу. Было видно — не хочется ему говорить. Но доктор смотрел спокойно, терпеливо, по-врачебному. И адъютант вдруг выдохнул — не то сдался, не то решил, что скрывать уже бесполезно.
— Под Петроградом было. Юденич наступал. Мы оборонялись. Немцы помогали белогвардейцам — как сейчас помню. Применили газы.
— Газы? — насторожился Буров.
— Да. Ветер в нашу сторону дунул. Не ожидали мы. Противогазов на всех не хватило. Я на передовой был, в окопе. Налетело облако — зеленоватое такое, с запахом… не передать. Горло схватило, глаза слезятся, дышать нечем. — Праскухин невольно потер шею. — Еле выполз. Трое суток в лазарете откачивали. А после того — началось. Только простужусь чуть, или переволнуюсь — сразу хрипы, кашель, дышать трудно. Врачи сказали — бронхиальная астма. На всю жизнь. А тут еще утром этот туман. Из-за него.
— Отравление газами действительно может дать такое осложнение, — задумчиво сказал Иван Павлович. — Хлор, фосген… Повреждают слизистую бронхов, потом развивается гиперреактивность. Приступы часто?
— По-разному. Раз в месяц, а то и чаще. Особенно когда нервничаю.
— А в последние дни были?
Праскухин вдруг снова напрягся, взгляд стал жестким.
— А вы зачем спрашиваете? Какое это отношение к тифу имеет?
Иван Павлович пожал плечами с самым безмятежным видом.
— Бронхиальная астма — хроническое заболевание. В условиях карантина, при ограниченных запасах лекарств, я должен знать, кому и какая помощь может понадобиться. Мало ли, вдруг приступ случится ночью, а у меня ни эфедрина, ни адреналина под рукой. Ответственность, знаете ли.
Праскухин посмотрел на него исподлобья, но возразить не нашелся.
— На прошлой неделе был, — буркнул он. — В Рыбинске. Сильный. Еле отошел.
— И после этого вы сели на пароход? Сырым осенним рейсом? — в голосе доктора прозвучало искреннее удивление.
— Дела службы, — отрезал адъютант. — Не я себя посылаю.
— Понятно, — Иван Павлович кивнул и сделал пометку в блокноте. — Павел Сергеевич, вы сказали, что астма обостряется от переживаний и стресса. Не могли бы вы вспомнить, что именно вызвало тот сильный приступ в Рыбинске? На прошлой неделе.
— Какая разница? — буркнул адъютант. — Приступ — он и есть приступ.
— Разница все же есть, — мягко возразил доктор. — Если я знаю причину, я могу помочь ее избежать в будущем. А на пароходе, сами понимаете, с лекарствами туго. Лучше предупредить, чем лечить.
Праскухин помолчал, пожевал губу.
— Какие-то неприятности были, — нехотя ответил адъютант. — Рабочие моменты.
— С кем-то из сослуживцев?
— Нет. С местными.
— В Рыбинске?
— Да. С одним… типом. Из портовых.
Иван Павлович кивнул, делая пометку в блокноте.
«Вот ведь какой скользкий! Ну ничего, и не таких раскалывали».
— А здесь, на пароходе, ничего не беспокоило? Нервы, я имею в виду. Ведь путешествие, карантин, неизвестность…
Праскухин дернул плечом.
— Нормально все.
— Вы, кажется, вчера вечером в бильярдной были? — как бы невзначай спросил доктор. — Я проходил мимо, видел свет.
— Был, — адъютант ответил слишком быстро. И тут же добавил: — Не долго. Посидел, поиграл немного.
— В карты?
— В карты. А что? Карты не запрещены.
— Конечно, не запрещены, — улыбнулся Иван Павлович. — Я к тому, что азартные игры — это тоже стресс. Особенно когда проигрываешь. Сердце колотится, давление скачет, дыхание сбивается… Для астматика — сущий вред.
Праскухин побледнел. Совсем чуть-чуть, но доктор заметил.
— Я не проигрывал, — сказал он глухо.
— Правда? — Иван Павлович приподнял бровь. — А мне показалось… Впрочем, я мог ошибиться. У вас такой вид был сегодня утром, как у человека, который расстроен. Деньги, знаете ли, дело наживное.
— Какие деньги? — Праскухин сжал кулаки. — Кто вам сказал?
— Никто не говорил. Я же говорю — вид. Опытный врач видит, когда человек не в себе. Вы вчера, возможно, плохо спали? Или переволновались за карточным столом?
Адъютант молчал, тяжело дыша. Ноздри его начали раздуваться, на скулах заходили желваки.
— Слушайте, доктор, — сказал он наконец, стараясь говорить спокойно, но голос предательски дрожал. — Я не знаю, что вы хотите от меня услышать. Какое отношение мои нервы имеют к тифу? Какое отношение — к вашим больным?
— Самое прямое, — не моргнув глазом, ответил Иван Павлович. — Нервное напряжение снижает иммунитет. А вокруг — заразные больные. Вы можете подхватить тиф гораздо легче, чем спокойный, выспавшийся человек. Не хотите же вы провести остаток рейса в изоляторе?
Праскухин замер. Доктор говорил складно, убедительно. Врачебный авторитет давил.
— Я спрашиваю о картах, — продолжал Иван Павлович, — потому что любой сильный эмоциональный всплеск — это риск. Ссора ли, обида, гнев — организм мобилизуется, а потом наступает спад. В этот момент он особенно уязвим.
— Никакой ссоры не было, — сказал Праскухин, глядя в сторону. — Была… игра. Я проиграл немного. Расстроился. Сказал лишнее. Но мы помирились.
— Кому проиграли?
— Американцу. Инженеру этому. Симмонсу.
— И что вы сказали лишнее?
Праскухин дернул щекой.
— Сказал, что играет нечестно. Сгоряча. Потом извинился.
— А он?
— Что — он? Принял извинения. Пожали руки. Он не злой был, спокойный такой… — адъютант вдруг запнулся, словно не хотел говорить об убитом хорошего.
— Значит, конфликт был исчерпан?
— Да. Полностью.
— И вы не держали на него зла?
— Нет, — слишком поспешно ответил Праскухин.
Иван Павлович помолчал, глядя на него в упор.
— А как вы думаете, Павел Сергеевич, от чего умер американец?
Вопрос повис в воздухе. Тишина стала тяжелой, почти осязаемой.
Праскухин побледнел еще сильнее. Усики его мелко задрожали.
— Я не врач, — сказал он хрипло. — Откуда мне знать? Инфаркт, говорят.
— Говорят, — кивнул доктор. — А вы что думаете?
— Я… — адъютант сглотнул. — Я ничего не думаю. Мне все равно. Я его почти не знал.
— Но играли с ним. Проиграли ему. Нервы из-за этого.
— Это не повод, — начал Праскухин и вдруг осекся.
— Что — не повод?
Праскухин молчал.
— Ничего, — выдохнул он наконец. — Осмотр окончен? Я могу идти?
— Можете идти, Павел Сергеевич, — сказал Иван Павлович, отступая к столу. — Осмотр закончен.