Страница 20 из 74
— Он… он сейчас занят. Лучше завтра подойдите.
Иван Павлович не стал откладывать, помчался к Степану Лукичу прямо сейчас. Нужно было обсудить новую поступившую информацию, и немедленно.
Буров открыл сразу — не спал, сидел над картами, курил. Увидев доктора, провёл рукой по лицу, отгоняя усталость.
— Заходите, Иван Павлович. Что-то случилось? Опять кого-то отравили? Или кто-то подрался?
— Слава богу нет, но случилось, Степан Лукич. — Иван Павлович присел на диван, не дожидаясь приглашения. — Я только что говорил с Ермолиной. С Анастасией Ивановной.
— С женой бунтовщика? — капитан усмехнулся. — И о чём же вы говорили? Дай угадаю — просила за своего мужа?
— Не угадали. О смерти Симмонса. Она видела кое-что. В вечер его смерти. В бильярдной.
Буров отложил самокрутку, подался вперёд.
— Говорите.
Иван Павлович пересказал всё, слово в слово — про карты и про ссору. Про то, как адъютант вышел следом за американцем, как вернулся злой и требовал коньяку. Капитан слушал молча, не перебивая, только брови его всё больше хмурились.
— Чернявый, говоришь? — переспросил он, когда Иван Павлович закончил. — Адъютант комдива? Звать его — Праскухин, кажется. Или Прахин? Забыл. Молодой, горячий.
— Она не назвала фамилию, — ответил Иван Павлович. — Но описала точно.
— Видел я его. На мостик заходил, карты спрашивал. Держится гордо, как павлин. А за игрой не видел. Не в тех чинах, чтобы с ними в одном салоне сидеть. Но по лицу видно, что из горячих, которые чуть что — за нож хватаются. Но Иван Павлович, неужели вы не знаете, что в бабьи сплетни верить — себя не уважать, — капитан вздохнул, потёр переносицу. — Однако отметать нельзя. Всё может быть.
Он встал, прошёлся по каюте, заложив руки за спину.
— Версия, в общем, рабочая. Мотив — деньги. Честь офицерская. Проиграл иностранцу — позор. Сумма, видать, приличная. Только вот…
Буров остановился у иллюминатора, посмотрел на тёмную воду.
— Убить — это одно. А отравить? Белладонной? И чтобы никто ничего не понял? — Он обернулся. — Это не по-офицерски как-то, понимаете?
— Почему?
— Потому что среди военных принято иначе. Стреляться. Дуэли там, или поединки. Холодное оружие — шашки, штыки. На худой конец — драка. Но яд? Это… это по-бабьи как-то. Как в книжках, ей-богу. Офицер, который травит… Его свои же засмеют.
— А если он не мог стреляться? Если американец отказался бы от дуэли? Если побоялся или не счёл нужным? Цель то была другая — деньги.
— Все равно, как-то… сомнительно что ли…
Иван Павлович задумался. Буров говорил разумно. Офицерская честь — понятие сложное, но в одном оно едино для всех: открытое столкновение предпочтительнее скрытого удара. Тем более такого — тонкого, почти незаметного, требующего знаний и навыков, которых у строевого лейтенанта, скорее всего, нет.
— Но отметать нельзя, — повторил своё слово капитан. — Экзотика, редкость, но не невозможно. Всякое бывало. Я на той войне насмотрелся… Там и не такое творили.
— Значит, нужно с ними поговорить, — сказал Иван Павлович. — С комдивом, с комиссаром, с адъютантом. Осторожно, без обвинений. Просто понять, где они были, что делали, как отреагируют на вопросы.
— Согласен. — Буров вернулся к столу, сел. — Но сами понимаете, военные — народ особый. Просто так допрашивать их нельзя. Они к нам не относятся. Не в нашем подчинении. Могут послать.
— А вы пригласите их в гости. Для разговора. Как капитан судна — с командирами. Обмен мнениями.
— Попробую. — Капитан усмехнулся. — Но завтра утром. Сейчас уже поздно.
Он помолчал, закурил новую самокрутку.
Иван Павлович поднялся.
— Тогда до завтра, Степан Лукич. Завтра поговорим с военными.
— Давайте, доктор, — капитан кивнул. — Давайте. Вы же знаете. Время не ждёт.