Страница 79 из 84
Глава 27
Точка где Глеб заметил аномалию, была далеко. Почти в тысяче километров, но пока летели, не встретили ни души. На месте прошли над квадратом дважды. Снижались до предела, заглядывая в каждый овраг, в каждую складку местности. Заброшенные руины, заснеженные пустоши, кучи строительного мусора, остовы сгоревшей техники. Никаких следов недавнего присутствия, никаких признаков подземного строительства, никаких необычностей.
— Возвращаемся, — сказал наконец дядя Саша. — Горючка не резиновая.
Я согласился, хотя и чувствовал, что мы не ошиблись, и Ковчег прячется где-то здесь.
А уже на обратном пути, почти на подлёте к базе, километрах в ста, я заметил группу идущих по заснеженной равнине людей. Человек десять-двенадцать. Активировав увеличение на экране монитора, я вгляделся и не поверил своим глазам. Первым шел Артем, в середине цепочки Катя. Они были живы, и совсем не походили на беженцев, хорошо одетые, с оружием, вполне организованно.
Они нас видели и не боялись, задирали головы, спокойно всматривались. Машину вряд ли узнали, иначе бы подали знак, помахали хоть. Была мысль сесть где-нибудь поблизости, но места подходящего внизу не нашлось, вокруг как назло одни развалины, ни дорог, ни хоть чего-то ровного, подходящего для посадки.
Вернувшись на базу, говорить о том, что видели тех, кто должен был сгореть в ядерном огне, не стали, и весь остаток дня провели в рубке над картами. Глеб нашёл в компьютере старые спутниковые снимки того квадрата, и мы изучали их чуть ли не под лупой, ища малейшие несостыковки.
Нашли. Там, где до войны, судя по снимкам, была голая степь с редкими лесополосами, теперь громоздились руины. Не просто хаотичные развалины — слишком уж их было много для случайного разрушения, — а что-то явно искусственное. Словно кто-то специально натащил на это место обломки зданий, бетонные плиты, ржавые фермы, чтобы скрыть что-то под ними.
Но толку от этого знания? Что мы могли сделать? Сесть там негде — сплошные завалы. Пешком идти — тысяча километров по снегам, руинам, мимо корповских патрулей. Да и дойдём — что дальше? Штурмовать подземный бункер с горсткой людей и автоматами — чистое самоубийство.
— Вариант один, — сказал дядя Саша, разглядывая снимок. — Так же, как базу нашу, ту, первую. Ядеркой шарахнуть. Иначе бесполезно.
Я помолчал. Ядерный удар по земле, которая и так пережила катастрофу, по квадрату, где, возможно, нет никого, кроме Ковчега и его тварей. По цели, которую нельзя уничтожить обычным оружием. Я не был сторонником крайностей, но на сей раз понимал: дед дело говорит. Планете уже всё равно — одной бомбой больше, одной меньше. А если на кону вообще всё — и Степь, и Серый мир, и Пятёрочка, и остальные, — выбор очевиден.
— Допустим, — сказал я. — Но где взять такой боеприпас?
— Где-где… — буркнул дядя Саша, но не договорил, ответа у него не было.
А ночью снова сон.
Одиннадцатый год после переноса, если я правильно определил по приметам. Периметр станицы разросся, укрепился: новые башни, ещё два ряда окопов, проволочные заграждения. Люди там что-то делали — копошились, таскали мешки. Река текла всё так же, но теперь через неё был перекинут добротный мост — не тот хлипкий настил, что мы ладили в первые годы, а настоящий, на бетонных опорах.
Я стоял на одной из башен, опираясь на деревянный поручень, и смотрел на всё это.
— Нравится? — раздался голос за спиной.
Я не обернулся. Ковчег встал рядом, тоже опёрся на поручень. Вид у него был спокойный, умиротворённый — так выглядит человек, который хорошо выспался и знает, что день пройдёт без неприятностей.
— Хорошо здесь, — сказал он.
Я промолчал. Он продолжил — негромко, почти ласково:
— Я же не прошу у тебя ничего невозможного. Просто отойди в сторону. Вернись сюда, к своим. Живи. Строй. Радуйся. Ты заслужил это, Василий. Честно заслужил. А те реальности… они всё равно обречены. Рано или поздно. Ты их не спасёшь — только себя погубишь. Зачем?
— Затем, — ответил я, не оборачиваясь.
Он помолчал. Потом вздохнул.
— Ты же умный человек. Ты же всё понимаешь. Я предлагаю тебе жизнь. Настоящую. Без войны. Без страха. Без потерь. Твоя жена, твои дети, твои друзья — все будут жить. Ты будешь с ними. Что ещё тебе нужно?
— Чтобы ты исчез.
— Я исчезну! — он повысил голос. — Я исчезну, если ты просто отойдёшь! Я не трону твою Степь. Я вообще её не трону. Мне она не нужна. Мне нужно только завершить то, что я начал. А ты мне мешаешь. Ты — единственный, кто мешает.
Он шагнул ближе, и в его голосе зазвучали нотки, которых я раньше не слышал, одержимость какая-то, что-ли?
— Ты думаешь, что поступаешь как герой? Нет. Ты поступаешь как глупец. Ты жертвуешь собой, своей жизнью, ради чужих миров, которые ты даже не знаешь. Ради людей, которые тебе никто. В этом нет логики. В этом нет смысла. Это просто упрямство.
Я молчал. Смотрел на реку, на мост, на людей внизу. Тишина затягивалась, и он не выдержал.
— Ты не понимаешь! — почти выкрикнул он. — Я даю тебе шанс! Последний шанс! Если ты откажешься, я уничтожу всё! И Степь твою, и семью, и станицу — всё, что тебе дорого! Ты слышишь меня⁈ Всё!
Я повернулся и посмотрел ему в глаза. Он замолчал. Его лицо всё ещё хранило следы гнева, но в глазах я увидел то, чего он, наверное, сам не хотел показывать. Страх. Он боялся меня. Боялся, что я не поддамся. Боялся, что его угрозы — пустой звук.
— Ты закончил? — спросил я.
Он ничего не ответил. Смотрел на меня, тяжело дыша, и молчал.
— Тогда слушай, — сказал я. — Ты можешь рисовать любые картины. Можешь угрожать, умолять, кричать. Это ничего не изменит. Я не отступлю. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. А теперь — убирайся из моей головы.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я уже отшвырнул его — тем самым усилием, тем же ментальным блоком, который поставил в прошлый раз. Сон пошёл рябью. Река, мост, башни — всё исчезло, растворилось, как утренний туман.
Я открыл глаза. Серый потолок кубрика. Дядя Саша сидел на соседней койке и шнуровал берцы. Я сел, потянулся за комбинезоном, четко зная что теперь делать.