Страница 51 из 84
Наконец тоннель кончился. Мы вышли в большое помещение, и я сразу понял, куда попал. Подземный аэродром. Почти такой же, как тот, в котором мы были в мире «Пятёрочки». Тот же масштаб, та же высота сводов, те же мостовые краны под потолком. Но там, у военных, самолёты стояли открыто, хотя бы частично, а здесь все двери ангаров вдоль стен были наглухо заперты массивными стальными воротами без единой щели.
Я шёл за Катей, которая уверенно направлялась дальше, в самый конец огромного зала. Людей вокруг не было. Я подумал: не заброшенный ли это аэродром? Хотя внешне всё выглядело ухоженным. Пол чистый, ни пыли, ни мусора. Воздух сухой, не затхлый. Лампы опять же. Кто-то здесь явно поддерживал порядок, но кто — непонятно.
Остановились перед одними из ворот. Обычные серые створки, ничем не отличающиеся от остальных. Но вот они дрогнули и начали разъезжаться в стороны — мягко, почти беззвучно, с тихим шипением гидравлики.
Внутри, залитый светом прожекторов, стоял Су-57. Я замер.
Он застыл, чуть приподняв нос, словно приготовился к прыжку, — хищный, угловатый, с гранями, которые ловили свет и дробили его на острые блики. Серо-голубой камуфляж с тёмными разводами сливался с полумраком ангара. Два киля расходились под углом, как плавники акулы. Фонарь кабины — длинный, двухместный, с едва заметным переломом между пилотским и штурманским местами — отливал золотистым отливом. Под крыльями, на распахнутых сейчас внутренних пилонах, висели ракеты — тонкие, длинные, похожие на веретёна. Воздухозаборники хищно раздувались по бокам, а сопла двигателей смотрели назад двумя чёрными зрачками.
Машина казалась живой. Замершей, но готовой в любой момент сорваться с места и уйти в небо.
Дядя Саша, стоявший рядом, выдохнул с каким-то почти благоговейным присвистом.
— Ни хрена себе…
Я постоял ещё немного, разглядывая самолёт. Свет прожекторов играл на гранях фюзеляжа, дробился в каплях конденсата на крыльях. Машина казалась нереальной — слишком совершенной для этого мира, слишком новой для войны, которая давно всё уничтожила.
Потом повернулся к Кате:
— Нам что, на этом летать?
Девушка кивнула.
— Пробный вылет через три часа сорок минут. Так что есть время освоиться. Приступайте.
Я хотел переспросить — «освоиться за три часа?», — но осёкся. Вспомнил слова карлика о прошивке дяди Саши. Вспомнил, как тот садился в незнакомую машину и через минуту уже чувствовал её как продолжение рук. И промолчал.
А дядя Саша уже шёл к самолёту. Не спеша, но и не медля — как идут к хорошо знакомой работе. Он обошёл Су-57 по кругу, провёл ладонью по обшивке, задержался у сопла, заглянул в воздухозаборник. Потом подошёл к стремянке, поднялся к фонарю, и тот начал подниматься — плавно, с тихим жужжанием сервоприводов.
— Залезай, — бросил он мне через плечо. — Чего стоять.
Кабина оказалась теснее, чем я ожидал. Два кресла, одно за другим, утопленные в окружении тёмных панелей и дисплеев. Я занял заднее — штурманское. Кресло приняло меня жёстко, но удобно, как хороший ортопедический матрас.
Приборная панель передо мной пока молчала — тёмные экраны, ряды тумблеров с матовыми колпачками, кнопки с маркировкой на кириллице. Я провёл пальцами по подлокотнику — пластик холодный, чуть шероховатый. Над головой — свод фонаря, прозрачный, с тонкими нитями обогрева, едва заметными в ярком свете ангара.
Дядя Саша тем временем устроился в переднем кресле. Я слышал, как он пробежался пальцами по панели — не нажимая, просто очерчивая контуры приборов. Потом вдруг замер, положил ладони на колени и задышал медленно, глубоко. Я видел его затылок — седые волосы, морщинистая шея, шрам за ухом. Но плечи вдруг расправились, спина выпрямилась, и в этом простом движении было что-то такое, отчего у меня мурашки пошли по коже.
Катя стояла внизу собираясь уходить.
— Я буду на связи, частота уже забита в канал. Позывной «Ноль-первый». Ваш — «Ноль-четвёртый».
Дядя Саша хмыкнул, не оборачиваясь. Его руки уже легли на ручку управления — не нажимая, просто касаясь, пробуя. Потом он пошевелил педалями, проверяя ход.
Я наблюдал за ним и вспоминал, как он управлялся с Чинуком — так же спокойно, так же буднично. Только тогда это был грузовой вертолет, а сейчас — новейший истребитель, которого он в глаза не видел до этой минуты. Но разницы для него, похоже, не существовало.
— Докладываю по порядку, — пробормотал он себе под нос. — Топливная система… Гидравлика… Электрика… Так… Понял.
Он нажимал тумблеры один за другим. Кабина оживала: загорались дисплеи, бежали строки тестовой информации, мягко подсвечивались шкалы. Под полом что-то загудело — низко, басовито, — включилась система кондиционирования. Я почувствовал, как в кабину потянуло воздухом.
Он пробежался пальцами по оставшимся тумблерам. Где-то в хвосте самолёта ожили насосы — тонкий свист перешёл в мерное гудение. На центральном дисплее вспыхнула схема самолёта, и все системы одна за другой окрасились зелёным.
— «Ноль-первый», я «Ноль-четвертый», — сказал дядя Саша в микрофон. — Предстартовая подготовка завершена. Системы в норме, топливо полное, вооружение на подвесках. К вылету готов.
В шлемофоне щёлкнуло, и голос Кати — теперь искажённый радиосвязью, но по-прежнему спокойный — ответил:
— Принято, «Ноль-четвертый». Ждите команды.
Дядя Саша откинулся в кресле и вдруг замурлыкал себе под нос ту самую мелодию — старую, военную. Я откинулся следом и закрыл глаза, прислушиваясь к гудению систем за спиной. Три часа сорок минут. Потом — небо.