Страница 40 из 84
Добрались быстро. Частный сектор встретил нас тишиной и привычной картиной запустения. Грязные улицы, мусор, нанесённый ветром, выбитые окна. Но откровенных следов мародёрства или последствий бомбардировки я не видел. Тут вообще всё было непонятным. Как били, кто нападал, откуда, куда — хаотично расположенные очаги ударов не складывались ни в какую логическую картину. Словно бомбы или ракеты летели по принципу «куда-нибудь туда».
Мы остановились, выгрузились. Четверо остались у автобуса — прикрывать, — остальные пошли к зданию, сразу обходя его кругом.
Двухэтажное строение рыже-коричневого кирпича, добротное, приземистое. Двери закрыты, на окнах решётки. Стёкла все целы, что на первом, что на втором. Это сразу насторожило: целые стёкла в мёртвом городе — редкость, их либо выбивают мародёры, либо выносит взрывной волной.
— Глянь-ка, — Борисов подтянулся на руках, заглядывая в окно. Окна располагались высоко, выше роста. — Там вроде кто-то живёт.
Он спрыгнул, уступая мне место. Я тоже подтянулся. Сквозь пыльное стекло увидел обычный административный кабинет. Письменный стол у стены, заваленный папками и какими-то бланками. Компьютерный монитор, офисное кресло, на подоконнике — горшок с засохшим цветком, превратившимся в серый скелет. Но прямо посередине стола, на расчищенном от бумаг месте, стоял почти полный гранёный стакан с чаем, над которым поднимался слабый пар. Рядом лежал кусок серого хлеба с розоватыми кружками колбасы. Я перевёл взгляд чуть дальше, в угол комнаты, и увидел застеленный спальником диван.
— Похоже ты прав, там кто-то есть.
Мужики подтянулись, проверили оружие, рассредоточились вдоль стен.
Борисов уже пригнулся, собираясь обходить здание, но задержался у угла.
— Может, дверь выломаем? — предложил он вполголоса, кивая на массивную железную створку. — Чего церемониться?
Я мотнул головой.
— Зачем? Можно же просто постучать.
Борисов хмыкнул, но спорить не стал. Я подошёл вплотную к двери, сжал кулак и пару раз ударил костяшками по холодному металлу. Тишина. Я подождал, постучал ещё — громче, настойчивей.
За дверью послышались шаги — тяжёлые, шаркающие. Потом недовольный, сиплый голос:
— Иду я, иду… Чего долбишься?
Я шагнул назад, давая двери открыться.
На пороге стоял мужичок — низкорослый настолько, что макушка его едва доходила мне до груди. Совершенно лысый череп блестел, отражая свет из окна. Нижнюю половину лица, плечи и грудь покрывала необъятная бородища — густая, тёмно-рыжая, свалявшаяся в колтуны, спускавшаяся почти до пояса. Из этого рыжего бурелома торчал нос — огромный, мясистый, пористый, похожий на забытую в погребе картофелину. Маленькие, глубоко посаженные глазки внимательно смотрели на меня снизу вверх.
Одет он был в растянутый на локтях тёмно-синий свитер с высоким горлом, заправленный в застиранные джинсы, и стоптанные кроссовки неопределённого цвета.
— Чего тебе?.. — просипел он неожиданно высоким для такой комплекции голосом и широко, смачно зевнул, обнажив несколько кривых желтоватых зубов.