Страница 4 из 84
Пока я торчал в предбаннике, было легче. Словно забыл о том, что вокруг. А вокруг — ужас и горе. Я давно привык к смертям и не был особо впечатлителен, но что-то всё равно глодало изнутри. Какая-то жалость. К людям, к себе, к этому дурацкому миру, который никак не успокоится.
Я снял веник, потом второй, встряхнул, примерился. Нормально, рабочий вариант.
Володенька открыл глаза. Я посмотрел на него, покачал головой.
— Нет, в баню ты не поместишься. Извини.
В голове возник образ: что-то вроде вздоха, только без звука. Он сожалел что не может попариться, видимо считав мои чувства о предстоящем удовольствии. Наверное он действительно хотел бы залезть в парилку, растянуться на полке и гудеть от удовольствия. Но габариты не позволяли.
Я постоял напротив, разглядывая его. Солнце уже село, и хитин Володеньки в сумерках казался почти чёрным, только по краям пластин пробегали багровые отблески от печного окошка.
— Вот кто ты такой? — спросил я вслух, тут же поправившись. — Нет, оно понятно: дикий дрон, новая раса, ветвь эволюции. Твареныш — вон вообще король вашего улья. Но ведь не только? Ты же не просто машина. Или как там…
Володенька молчал. Только жёлтые глаза следили за мной.
— Откуда в тебе столько этого? — я обвёл рукой воздух, не зная, как сказать.
В голове вспыхнул образ: вопрос. «Чего?» — спрашивал он.
Я задумался, формулируя.
— Ну этого… человечности. Откуда в тебе это?
Снова образ. На этот раз сложный, многослойный, непонятный. Я разбирал его постепенно: разум, сознание, способность выбирать, память, привязанность. Смысл ускользал, но главное я понял. Для него человечность и разумность были синонимами. Одно вытекало из другого. Если ты разумен — ты человечен. Другого не дано.
Я хмыкнул.
— Ну хорошо, положим, разум определяет. Но ведь сколько разумных ведут себя э-э… неразумно? Не по-человечески? Вот скажи: вы, ваш улей, ваша компания — она что, тоже дерётся меж собой? Как мы, люди?
Володенька издал звук — нечто среднее между хмыканьем и фырканьем. Но образа не последовало. Он просто смотрел на меня, и в этом взгляде читалось что-то похожее на снисхождение.
— Наверное, вы не воюете меж собой, потому что вас мало, — продолжил я. — Но погоди. Размножитесь — и начнётся. Ресурсы, территория, кто главнее. Если человечность и разумность — синонимы, то любая разумная тварь рано или поздно начнёт убивать себе подобных. Как мы.
Володенька склонил голову набок. В затылке зашебуршилось, и пришёл образ. Не ответ — скорее контрвопрос. Он показал мне двух тварей из улья. Они стояли друг напротив друга, скалились, но не дрались. Между ними мерцала тонкая нить — связь, общая сеть, что-то вроде коллективного разума, который не даёт переступить черту. А рядом, на заднем плане, он показал людей: двое с автоматами, в разных формах, целятся друг в друга и стреляют.
Я замолчал. Образ был яснее слов. У них нет войны не потому, что их мало. А потому, что они устроены иначе. Им не нужно убивать друг друга, чтобы что-то доказать.
— Но люди тоже разумны, — сказал я тихо. — И человечны. Только не всегда выбирают это.
Володенька моргнул. Никакого образа. Просто моргнул, и всё. Я воспринял это как согласие, и постояв ещё немного, глядя, как сгущаются сумерки над рекой, хлопнул его по хитиновому боку.
— Ладно. Завтра ухой накормлю. Обещаю.
В ответ пришёл тёплый импульс. Я улыбнулся в ответ, взял веники и пошёл в баню.