Ты моя война

Перевожу взгляд на люльку, вижу, как мой мальчик копошится. Маленький, с чёрными волосами, такими же, как у Ратмира. Удивительно, что не плачет, потому что слишком крошечный и ему нужно внимание матери, но, может быть, к лучшему, что он маленький и не понимает. Да, однажды ему скажут, что его мать убила его отца, и он будет всю жизнь ненавидеть меня, возможно, Ратмира тоже, всё зависит от того, какую ложь ему преподнесут.

Грудь сжимает так, будто мои рёбра стали клеткой, и я сама в ней заключена. В горле встаёт ком, словно крупная кость. Дышать становится всё тяжелее, сердце бьётся где-то в животе.

– Влада, – тихо говорит Ратмир. Его голос звучит как когда-то ночью, когда мы прятались в том общежитии. – Всё в порядке. Смотри на меня.

Я смотрю. Он стоит прямо, без оружия, в грязной одежде, на скуле ссадина. Но глаза… Глаза как в ту ночь, когда он сказал: «Я не могу позволить тебе умереть». Он тогда спас меня, спрятал, отказался от долга и предал семью.

Сейчас он смотрит с любовью и едва заметно кивает один раз.

«Стреляй», – читаю я в его взгляде.

Он не просит, а разрешает. Он знает, что я сделаю это не из страха, а чтобы спасти нашего сына. Чтобы у него был шанс жить. Без отца, без матери, но хоть как-то.

– Я люблю тебя, – шепчу, по щекам слёзы текут без остановки, и я уже ничего не вижу, только его расплывчатый силуэт.

– Я знаю, – отвечает он, а я смахиваю влагу с ресниц, чтобы увидеть его улыбку. Последнюю улыбку.

А потом закрываю глаза и нажимаю на спуск.

Звук вылетевшей пули стал смертельным ударом в мою грудь, будто это не Ратмира, а меня прошило насквозь. Адская боль накрыла с головой, обожгла каждую жилку, не оставив ни одного уголка тела нетронутым. В висках стучит так сильно, что кажется, сейчас голова разорвётся изнутри. Я задыхаюсь от собственной вины, словно кислород исчез из воздуха. Каждый вдох рвёт горло, лёгкие будто наполнены дымом.

Боль, сожаление и чувство вины слились воедино, превращаясь в тысячи раскалённых игл, терзающих душу.

Я убила собственного мужа, и пусть мы не были женаты официально, это не имеет ни малейшего значения. Для меня он был всем: моей любовью, моим проклятием, моим спасением. Его улыбка, его прикосновения вспыхивают перед глазами, и от этого боль становится ещё невыносимее.

Я сама отняла у него жизнь. Теперь мне придётся жить с этой пустотой, с этой бездной в груди, с тоской, которая уже давит так, что хочется выть. Внутри есть только одно желание – отправиться следом за ним, туда, где, возможно, не будет больше этой боли.

– Так и думал, что промажешь, – раздаётся насмешливый голос Демида, и я открываю глаза.

Губы сами дрожат, будто я готова закричать, но голос застрял, где-то глубоко внутри. Вижу, что Ратмир стоит на том же месте, смотрит на меня, поджав губы, на лице всё то же обречённое смирение. Его взгляд обжигает сильнее, чем пуля, и я хочу одновременно броситься к нему и исчезнуть.

– Как знал, что надо подстраховаться, – устало вздыхает и, тронувшись с места, шагает в центр, встав между мной и Ратмиром.

– Демид, не мешай, – требует Зверев-старший.

Он всё это время молчал, стоя в стороне, что я и забыла про его присутствие. А теперь его голос звучит чужим, отстранённым, как приговор.

– Как скажешь, папочка, – расплывается в своей любимой маниакальной улыбке и делает едва заметный кивок головы.

Не успеваю ничего понять, как раздаётся несколько выстрелов. Мир рушится в одно мгновение, сердце подпрыгивает к горлу.

Гулкие, оглушающие звуки рвут тишину ангара, отражаясь от бетонных стен так, будто стрелял целый отряд. Сухой треск пороха смешивается с резким запахом гари, мгновенно заполняющим помещение. Запах жжёт ноздри, голова кружится, а глаза режет от слёз.

Я вскрикиваю, инстинктивно накрываю голову руками и опускаюсь на корточки. Уши закладывает, в груди всё сжимается от паники, колени предательски дрожат. Воздух дрожит от эха, металлический звон падающих гильз катится по полу. Этот звон кажется громче любых слов, будто сама смерть прошла рядом и оставила свой след.

Кто-то тяжело выдыхает, кто-то вскрикивает, и эти звуки тонут в гуле крови в ушах. Серые стены, как будто ожившие, давят со всех сторон, в них бьётся этот безумный гул.

А потом наступает вязкая пугающая тишина. Она давит сильнее выстрелов, будто сама по себе способна убить. Я боюсь поднять голову, боюсь увидеть, кого коснулись эти пули. Страх распирает грудь, руки цепляются за голову, будто это единственное, что ещё держит меня в реальности. Кажется, мир застыл, и я молюсь, чтобы те, кого я люблю, были на тех же местах, живые и здоровые.

Осторожно поднимаю голову, и первое, что вижу, это Демид, рассматривающий свои ногти. Едва дыша, я наклоняю голову к плечу и с облегчением выдыхаю, заметив стоящего в ступоре Ратмира. Видимых повреждений на нём нет, только застывший и не верящий взгляд. Своего тела я не чувствую, от страха и шока могу только головой управлять, и я поворачиваюсь в ту сторону, где стоит громила с моим ребёнком. Должен был стоять, но сейчас его там нет, как и моего сына.

– Где… где мой сын? – хриплым и дрожащим голосом спрашиваю, пройдясь невидящим взглядом по трупам в лужах крови на земле, в числе которых и мой отец.

– Племяш дышит морским воздухом, – спокойно отвечает Демид. – Он слишком мал для такого кино, – усмехается, и я почему-то ему верю.

Раздаётся грохот, и мельком отмечаю, что Ратмир упал на колени. Если бы я стояла, тоже упала от облегчения, стресса, шока и всего, что можно чувствовать в такой ситуации.

– Какого чёрта? – спрашивает Ратмир.

– Это ты так благодаришь братишку за спасение? – наигранно надувает губы Демид.

– Спасибо, но какого чёрта? – повторяет его брат.

– Н-у-у, я подумал, что хватит бегать по поручениям Князя, и уже пора самому стать барином, – разводит руками, и лёгкость, с которой он это говорит, всё так же пугает, как и в первый день знакомства.