Ты моя война

Двигаюсь ровно, плавно, ритм тот же, что у сердца. И в какой-то момент я чувствую, как напряжение уходит, как её тело становится мягче, как бедра двигаются мне навстречу. Я выхожу из неё, пройдясь пальцами по животу, по груди, по шее. Ложусь поверх, прижимаюсь всем телом, чувствуя её тепло.

Плавно провожу рукой по её боку, касаюсь груди, снова целую мягко, сдержанно, не потому что не хочу больше, а потому что не имею права давить. Её ноги обвиваются вокруг меня, тёплые, живые, цепкие. Она подаётся навстречу, бёдрами касается моего живота.

Я направляю член рукой, касаюсь осторожно влажных складок. Провожу чуть ниже и вхожу в неё медленно, не торопясь, Влада замирает, но не отстраняется, наоборот, кладёт ладони мне на плечи, будто хочет, чтобы я не отступал.

Прикрываю глаза и глухо рычу, чувствуя, как нежные стенки сжимаются вокруг каменного стояка. Двигаюсь осторожно, миллиметр за миллиметром и сам даже не дышу.

Вижу, как она морщит лоб, как сжимает пальцы на моей коже, как напрягаются мышцы. Я замираю, позволяю ей привыкнуть, даю паузу, не тороплю события. Прижимаю губы к щеке, касаюсь лба. Она глубоко вдыхает, будто даёт мне разрешение.

Только тогда, когда чувствую, как её бедра расслабляются, как дыхание становится чуть спокойнее, вхожу до конца. Одним рывком до упора, ломая тонкую преграду. Принцесса тихо скулит, прикрыв глаза, из которых срываются дорожки прозрачных слёз.

– Сейчас пройдёт, – хриплю на грани слышимости, пройдясь губами по её щекам.

Я не двигаюсь сразу, сжимаю зубы, контролирую каждый нерв. Замираю, даю ей время, просто держу в объятиях, чувствуя, как сжимается горло от этого близкого, почти бесчеловечного ощущения. Она теперь часть меня, не временно, не на одну ночь.

Целую её плечи, вжимаюсь губами в висок, снова целую губы. И медленно, сдержанно начинаю двигаться. Влада, затаив дыхание, приоткрывает глаза и смотрит на меня так, как никто не смотрел. Слышу, как с её губ срывается тихий, едва уловимый стон, дыхание становится прерывистым, а значит, вспышка боли прошла, и я могу дать себе волю.

Ускоряю темп, больше не сдерживаясь, дурея от того, что внутри неё всё такое узкое, горячее, плотное. Каждое движение отдаётся эхом в теле, в голове, внизу живота. Она уже не сдерживает звуки, стонет громче, чуть прерывисто, как будто каждое движение выбивает из неё воздух. Я держу её крепко, впиваюсь пальцами в бёдра, целиком закрываю собой, не давая ни тени сомнений.

Влада выгибается подо мной то подаваясь вперёд, то замирая, как будто не понимает, что с ней происходит. Жар, покрасневшие щёки, дрожащие губы, срывающийся голос и то, что она пускает меня глубже, сильнее, дальше.

Она подаётся мне навстречу с каждым ударом всё увереннее, всё смелее. Я держу её крепче, проникаю глубже, двигаюсь быстрее, но не теряю её дыхания, её ритма. И в какой-то момент она замирает подо мной, буквально на долю секунды, как натянутая струна, а потом выгибается, захлёбываясь в протяжном, рваном стоне.

Тело подо мной сотрясается мелкой, судорожной дрожью. Её ногти впиваются в мою спину, губы открыты, но она не может вымолвить ни звука, только дышит часто, хрипло, будто захлебнулась изнутри. Я чувствую, как её мышцы судорожно сжимаются вокруг меня, будто тянут, не отпуская. Она кончает впервые чисто, остро, и это самое прекрасное, что я мог видеть в своей жизни.

Дожидаюсь, пока волна не прокатится через неё полностью. Обнимаю за спину, прижимаю к себе, не давая разлететься на куски.

И только после этого позволяю себе уйти в финальный толчок. Внизу живота всё сводит в тугой, невыносимый узел. Она всё ещё держит меня руками, ногами, дыханием. Я рву темп, вхожу до конца, замираю внутри, сжимаю зубы так, что хрустит челюсть, и выпускаю в неё всё, что копил, всё, что не мог позволить ни одной до неё.

Замираем оба.

Она лежит подо мной раскрасневшаяся, вспотевшая, с прерывистым дыханием и влажными ресницами. Я не выхожу, не двигаюсь, только глажу её по спине, по бедру, по волосам. Провожу губами по шее, медленно, спокойно. Не торопясь никуда, потому что это не просто разрядка. Это то, после чего внутри уже не останется ничего прежнего.