Улыбка мертвеца

Ты не бог, чтобы вершить жизнями людей. И ни у кого нет такого права убивать других.

Иван Павлович тряхнул головой, откидывая жуткие мысли и пошёл в больницу. Ноги сами собой несли его по набережной, где ветер с Волги гулял свободно, сбивая дыхание и разгоняя тяжёлые мысли. Последние дни вымотали его до предела — расследование, разговоры, вскрытия. Он чувствовал, как усталость въелась в кости, как в голове всё смешалось в один тяжёлый, липкий ком.

Хотелось домой. К Анне. К её тихому смеху, к книжным полкам, к запаху её духов, который оставался на подушке. К той жизни, где были понятные дела, ясные диагнозы и не нужно было решать, где проходит грань между милосердием и убийством.

Он остановился у парапета, глядя на воду. Волга текла серая, тяжёлая, с белыми барашками на волнах. На том берегу, в Заречье, дымили трубы, сновали люди, жили своей жизнью. А он стоял и думал о том, как же отсюда выбраться.

— Барин! А, барин!

Голос донёсся снизу, от пристани. Иван Павлович обернулся и узнал старика — того самого, что переправлял их с Березиным через реку. Макар. Дед Макар. Седой, сутулый, в рваном тулупе, но глаза живые, хитроватые. Он сидел на перевёрнутой лодке, чинил сеть и щурился на солнце.

— Макар! — Иван Павлович обрадовался неожиданной встрече, будто увидел старого знакомого. — Здравствуй. Как дела?

— А ты гляди, — старик усмехнулся, кивая на лодку. — Помаленьку. Сеть вот чиню. Рыба идёт, а рвать стало. Хоть плачь.

Иван Павлович присел рядом на ящик. От реки тянуло сыростью, но солнце пригревало по-осеннему ласково. Хорошо было сидеть вот так, никуда не спешить, смотреть, как старик ловко перебирает ячеи.

— Как корова? Подлечил?

— Подлечил, барин. Не соврал ты. Все как ты велел, так и сделал. Нормально, меньше перхать начала.

— Ну и хорошо. Макар, а что с переправой? — спросил доктор. — Когда починят?

Старик хмыкнул, отложил сеть.

— Переправу-то? Да кто ж её чинить будет теперь, барин? Вон как вода поднялась. Мутная, сильная. Так что не скоро, ох не скоро.

— А как же… — Иван Павлович аж растерялся. — А как же в город? В Москву?

— Так на пароходе, — Макар оживился, заговорил быстрее. — Вон, говорят, через два дня мимо нас «Амазонка» пойдёт. Пассажиров берёт. До самой Москвы довезёт, коли билет добудешь.

Иван Павлович встрепенулся.

— «Амазонка»? Пароход? До Москвы?

— А то! — Макар довольно кивнул. — Из Рыбинска идёт, товар везёт. В Спасске стоит часа три, грузится. Потом — на Нижний, а там и до Москвы рукой подать. Капитан там хороший, людей берёт, только не дёшево. Но ты, барин, московский, неужто денег нет?

Иван Павлович не слушал уже про деньги. В голове вертелось: пароход. Через два дня. До Москвы. Домой. Вот оно! Шанс! К черту весь этот Спасск-на-Волге! Написать подробный доклад, передать дело Копылову — и пусть разбирается. А он — домой.

— А точно через два дня? — переспросил он.

— Точно, барин. Я у пристани кручусь, всё знаю. Позавчера телеграмма пришла. Стоянка в Спасске — в четыре утра, отправка — на рассвете. Отчаливает. Так что, если хочешь — успеешь.

Иван Павлович почувствовал, как тяжесть последних дней вдруг стала легче.

— Спасибо, Макар, — сказал он искренне. — Обрадовал.

— На здоровье, барин, — старик снова взялся за сеть. — Ты только билет заранее возьми, в кассе на пристани. А то разберут, пешком пойдёшь.

— Возьму, — пообещал Иван Павлович. — Обязательно возьму.

Билет… Да прямо сейчас и нужно взять, пока все не раскупили!

Иван Павлович свернул с набережной в сторону пристани. Настроение было приподнятым, почти праздничным. Пароход. Через два дня. Домой. Он даже зашагал быстрее, представляя, как войдёт в кассу, возьмёт билет, а потом, уже на пароходе, будет стоять у борта и смотреть, как уплывает этот город с его тайнами, смертями и женщиной с тихим голосом и золотыми руками.

До пристани было минут десять ходьбы. Надо было пройти через Кривой переулок — короткую, тёмную улочку, зажатую между старыми складами и глухими заборами. Днём там было пустынно, но безопасно. Иван Павлович уже почти вышел на светлую набережную, когда услышал сзади шаги.

Он не придал этому значения — мало ли кто идёт по переулку. Но шаги ускорились. И в тот момент, когда он начал оборачиваться, что-то тяжёлое обрушилось ему на затылок.

Удар был точным, профессиональным. Мир взорвался белой вспышкой, потом погас. Иван Павлович успел почувствовать, как колени подкашиваются, как тело теряет вес, как лицо встречается с холодной, мокрой брусчаткой. А потом — ничего. Только темнота, густая, глухая, без единого звука.