Улыбка мертвеца

Глава 19

— Замятина убили…

Новость обрушилась на Ивана Павловича как гром среди ясного неба.

Он только вернулся в гостиницу после обеда, собирался прилечь на часок — сказывалась бессонная ночь, проведенная за изучением протоколов. Но едва он скинул пиджак и опустился на кровать, в дверь забарабанили.

— Иван Павлович! — голос Березина был хриплым, срывающимся. — Иван Павлович, вставайте!

Петров распахнул дверь. Березин стоял на пороге бледный, с красными от недосыпа глазами, и мял в руках кепку.

— Замятина убили, — выдохнул он. — Родион Алексеевич. Мертв.

Иван Павлович почувствовал, как внутри все оборвалось. Замятин… Мертв?

— Как? Когда? — Иван Павлович уже натягивал пиджак, хватал портфель.

— Сегодня под утро нашли. Возле кондитерской Лехмина. Сидел, прислонившись к стене, и… Иван Павлович, вы не поверите — улыбается. Как те. Как все они. Я сначала даже не понял, что он мертв. Думал, отдыхает, прикорнул. А он холодный уже.

— Полицию вызывали? — Иван Павлович уже бежал по лестнице, Березин едва поспевал за ним.

— Вызвал. Мимо шел, к больнице. Увидел, подошел… — Березин запнулся. — Иван Павлович, это тот же почерк. Точно тот же. Я проверил — на шее след. Тоненький, едва заметный. Как у тех восьми.

Возле кондитерской уже собралась толпа. Петров растолкал зевак, протиснулся вперед.

Замятин сидел, прислонившись спиной к кирпичной стене кондитерской. Старое пальто расстегнуто, седая голова слегка склонена набок, глаза закрыты. И на лице — та самая блаженная, умиротворенная улыбка, которую Петров уже видел на фотографиях восьми жертв. Только теперь она была на лице главного подозреваемого.

— Никто не трогал? — резко спросил Петров у стоявшего рядом городового.

— Никак нет, товарищ доктор. Ждем, как велено.

Петров опустился на корточки, осторожно повернул голову Замятина. След на шее был — тонкая красная точка чуть ниже затылка, там, где заканчивается череп и начинается позвоночник. Тот же укол. Та же смерть.

Он поднялся, вытер руки платком. Толпа гудела, вытягивая шеи.

— Что скажете, Иван Павлович? — тихо спросил Березин.

Доктор молчал. Мысли неслись вскачь. Если Замятин — убийца, то кто убил его самого? Сообщник? Подражатель? Месть? Или… или Замятин вообще не был убийцей, а был очередной жертвой?

— Увезем тело в морг, — сказал он наконец. — Нужно полное вскрытие. И опрос всех, кто мог видеть Замятина этой ночью.

Он обвел взглядом улицу. Кондитерская Лехмина стояла на самом оживленном месте — рядом пристань, лавки, трактир. Кто-то должен был видеть, как старый доктор появился здесь. Кто-то должен был заметить, с кем он говорил, куда шел.

Или не заметил. Потому что убийца — тень. Невидимка. Тот, кто умеет появляться и исчезать бесшумно.

— Пойдемте, Николай Иванович, — Петров тронул Березина за плечо. — Работы много. И, кажется, мы с вами искали совсем не там, где надо.

В морге земской больницы было холодно, сыро и пахло формалином. Единственное окно под самым потолком давало скудный свет, и Березину пришлось зажечь керосиновую лампу, чтобы работать. Тело Замятина лежало на цинковом столе, накрытое простыней до пояса. Старое, иссохшее, с пергаментной кожей и узловатыми, скрюченными пальцами.

Иван Павлович сам делал разрез. Он работал молча, сосредоточенно, ловко орудуя скальпелем. Березин ассистировал, подавал инструменты, вытирал кровь, но видно было, что ему не по себе — все-таки Замятин был его коллегой, легендой, человеком, у которого он сам когда-то учился.

— Смотрите, — Иван Павлович раздвинул края раны на затылке, подсвечивая лампой. — Канал очень узкий. Тонкий предмет, возможно, игла или очень тонкая спица. Вошел точно в затылочное отверстие, между затылочной костью и атлантом.

— Это же надо знать анатомию, — прошептал Березин. — Туда даже опытный хирург не всякий раз попадет.

— Не просто знать, — Петров продолжал работать, осторожно препарируя ткани. — Нужно чувствовать. Рука должна быть твердой, как у скульптора. Одно неверное движение — и игла сломается, или уйдет не туда.

Он сделал паузу, всматриваясь в глубину раны.

— Игла прошла через затылочное отверстие, проникла в ствол головного мозга и достигла миндалевидного тела. М-да…

Березин сглотнул.

— Кто же его мог так?

— Не знаю. Подражатель? Признаться, я подозревал самого Замятина. Все-таки он врач, хирург, опыт имеется. Но как видите…

Иван Павлович отложил скальпель и вдруг замер.

— Погодите-ка.

Он взял руку Замятина, поднес к свету. Пальцы были узловатые, скрюченные, суставы распухшие — классический подагрический артрит в запущенной стадии. Петров повернул кисть, осмотрел ладонь, попросил Березина дать лупу.

— Смотрите, — сказал он тихо. — Суставы деформированы, подвижность ограничена. Такими пальцами он бы не смог удержать тонкую иглу, не то что сделать точный, сильный укол. Ему бы и ложку держать было больно.

Березин поднес лампу ближе, всмотрелся.

— Боже мой… — выдохнул он. — А ведь и в самом деле! Значит…

— Значит он изначально и не был убийцей!

В голове у Ивана Павловича стремительно выстраивалась новая картина. Замятин — не убийца. Он жертва. Очередная, девятая по счету. И если это так, значит, настоящий убийца все это время был рядом, наблюдал, как они топчутся вокруг ложной версии, и, возможно, посмеивался в усы.

— Кому мог помешать Замятин? — спросил он вслух. — Кому нужно было его убить именно сейчас, когда мы здесь, когда идет расследование?

— Может, он что-то знал? — предположил Березин. — Может, он видел убийцу? Или догадывался? Постойте, Замятин же тоже подходит под эту категорию жертв. «Страдающий».

— Что?

— Просто я так назвал… Все, кого убили, были страдающими, понимаете? У всех людей горе случилось, а убийца этот их как бы от этих страданий освобождал.

— Ну.

— У Родиона Алексеевича же дочь умерла…

— И в самом деле…

Иван Павлович снова взял руку Замятина, посмотрел на скрюченные пальцы.

— Бедный старик. Мы искали убийцу, а он все это время был просто свидетелем. Или даже не свидетелем — жертвой. Девятой. И мы опоздали.

Березин опустился на табурет.

— Я столько лет его знал, Иван Павлович. Учился у него. Он меня оперировать учил. А я… я готов был поверить, что он убийца. Потому что удобно. Потому что одинокий, странный, святой… Господи, прости меня.