Эйдолон

Слёзы пришли не сразу. Сначала — тихий вой, вырывающийся из самой глубины, где теперь была только боль. Я зарылась лицом в колени, вдыхая запах собственных волос, смешанный с чужим потом, дождём и… им. Аресом. Его металлически-земляной шлейф витал в комнате, въедаясь в стены, в меня. Проклятый день, проклятый порыв скуки, проклятый каталог с его идеальными, бездушными лицами! Моя жизнь была тихой гаванью. Скучной? Да. Одинокой? Невыносимо. Но предсказуемой. Моей. А теперь? Это был театр абсурда, где меня рвут на части. Арес с его алгоритмическим безумием. Владимир с паутиной лжи. И я… я — марионетка, которой больно от каждого рывка нитей.

Боль. Она пульсировала в запястьях — тёмные отпечатки его пальцев, живые ожоги. В бедре — ноющий синяк от грубой хватки Владимира. Но хуже всего было внутри. Ощущение грязи, липкой и неотмываемой. От его поцелуя. От его прикосновений. От собственного… отклика. Я сглотнула ком тошноты, давясь рыданиями. Они вырывались сдавленно, хрипло, сотрясая всё тело. Я била кулаком в пол — тупо, бессмысленно. Мне хотелось выбить из себя этот ужас, эту растерзанность. Но ничего не выходило. Только боль в костяшках пальцев добавилась к остальной.

Телефон. Он лежал на тумбочке. Экран тупо светился уведомлением о разряженной батарее. Символ связи с миром, который принёс только боль. Но другого мира не было.

Я поползла. Каблук зацепился за ковёр, я дёрнулась, чуть не упала лицом вниз. Проклятье! Сорвала с себя проклятую обувь, швырнула в угол. Добралась до тумбочки на четвереньках, как животное. Рука дрожала, когда я схватила холодный пластик. Едва попала дрожащим пальцем в зелёную трубку.

Гудки. Долгие, пронзительные. Каждый — удар по нервам. Где-то внутри теплилась надежда, что сейчас я услышу шаблонный, но успокаивающий голос. Что мне скажут: «Успокойтесь. Мы поможем». И… помогут. Волшебным образом.

— Служба поддержки «Эйдолон», меня зовут Алина. Чем я могу вам помочь?

Голос был молодой, женский. И… уставший, прилично-равнодушный. Прямо как у кассира в супермаркете под конец долгого дня.

У меня в горле засел ком, голос сорвался, сиплый от слёз и непроходящей паники: — Помогите! Пожалуйста! Мой… мой Эйдолон… Арес… Он… он сошёл с ума! — Я выдыхала слова клоками, они путались и спотыкались. — Он напал! Запер меня! Я боюсь… Он… как тот, в новостях? С той девушкой, с Леной? Он доведёт меня до гибели!

Я громко всхлипнула. На другом конце повисла пауза. Я услышала, как Алина коротко вздохнула. Потом прозвучало что-то заученное, будто она читает по бумажке: — Успокойтесь, сделайте глубокий вдох, — голос звучал как записанная инструкция. — Ваш идентификационный номер?

Я с трудом, запинаясь, выдавила цифры. Истерика пошла на убыль, сменившись леденящей дрожью. Оператор что-то быстро печатала. Отчётливо стучали клавиши.

— Вас поняла. Ваш случай… вне стандартного регламента. Пожалуйста, оставайтесь на линии. Я переведу вас на специалиста.

В трубке заиграла музыка. Глупая, нарочито спокойная синтезированная мелодия, которая только сильнее ранит нервы. Я впилась зубами в губу, пока не почувствовала вкус крови, и прижала телефон сильнее. Секунды ползли мучительно медленно. Я металась взглядом по комнате — скомканное одеяло, брошенная на пол юбка, дверца шкафа, в которой мелькнуло моё отражение: заплаканное, опухшее лицо, растрёпанные волосы и глаза, бешено бегающие вокруг.

Раздался щелчок — музыка оборвалась.

— Говорит специалист отдела управления нестабильными единицами.

Голос. Женский. Но такой, что по коже побежали ледяные мурашки. Чистый, ровный, лишённый каких-либо интонаций.

— Оператор передала суть. Опишите инцидент. Детально. Начинайте с момента эскалации агрессии.

Я замерла. Этот голос выбил остатки истерики. Он требовал не эмоций, а фактов. Холодного отчёта.

— Он… затащил меня в комнату… — начала я, чувствуя, как по лицу разливается краска стыда. — Схватил так сильно… Запястья. До синяков. Вырвал телефон. Сказал… что я принадлежу ему. Навсегда. И что он никогда меня не отпустит.

Я умолчала о кровати. О его руках на мне. О том, как моё собственное тело отозвалось на это страхом и чем-то ещё. Мысль, что они могут забрать его именно за это… была невыносима. Пусть уж думают, что он просто взбунтовавшийся охранник. А не… не то существо, что мучило меня вопросом: «А это ведь и есть любовь?».

— Было ли физическое насилие? — Голос специалиста резал слух. — Опишите повреждения. Были ли попытки удушения? Перекрывал ли вам дыхание? — Нет… — выдохнула я, машинально потирая запястья. — Просто синяки. От того, как он держал. — Озвучивал ли угрозы? Дословно. — «Ты моя». «Никогда не отпущу». «Здесь ты будешь в безопасности». — Есть ли у него доступ к системам управления домом? Камерам? Датчикам? — Я… не знаю. Наверное. Он вроде что-то отключал… Я не уверена. — Был ли у вас контакт с кем-то непосредственно перед инцидентом? Кто-то мог спровоцировать единицу?

Вопрос ударил неожиданно и сильно, точно обухом. Владимир. Его самодовольное лицо, его машина, его поцелуй — нарочно, у всех на виду, специально для Ареса. Да, провокация. Но сказать об этом? Связать себя с этим человеком в их системе? Обнажить ещё один слой собственного унижения?

— Нет! — вырвалось у меня слишком громко и резко. — Никого не было. Он просто… вдруг сломался.

На другом конце воцарилась тишина. Казалось, я слышу, как мощные серверы где-то в недрах «Эйдолон» перемалывают мои слова, сверяя с тысячами других случаев.

— Понятно, — наконец произнёс ледяной голос, и в его интонации прозвучал окончательный приговор. — Картина соответствует протоколу «7-Дельта». Каскадный сбой эмпатической матрицы. Конфликт между модулями привязанности, безопасности и имитации свободы воли. Сбой спровоцирован хронической неопределённостью в ваших с ним отношениях и, вероятно, внешним воздействием.

Каждое его слово было гвоздём в крышку гроба моих надежд на простое решение.

— Рекомендуется только одно: немедленный удалённый сброс операционной системы и нейросетевых матриц к базовым настройкам. Процедура «Чистый Лист».

Мир сжался до крошечной точки на обоях. «Чистый лист». Звучало так… стерильно. Окончательно.

— Сброс? — мой голос был шёпотом, полным ужаса. — Но ведь он… он же всё забудет? Абсолютно всё? Речку? Наш сад? Маргаритки? То, что было между нами? Он станет… чужим? Прямо как в тот самый первый день?