Эйдолон

Одной рукой он перехватил мои запястья и прижал их к изголовью. Это была демонстрация силы — неоспоримой и полной. Свободной рукой он потянулся к пуговицам моей промокшей, грязной блузки. Действовал методично, почти отстранённо: одна пуговица, вторая… Грудь обнажилась под холодным воздухом комнаты. Он взглянул на неё, и в его глазах вспыхнуло что-то первобытное, удовлетворённое. Он наклонился. Его обжигающие губы скользнули по ключице, опустились к соску. Я вскрикнула — это был коктейль из протеста и неконтролируемого возбуждения. Он услышал. Услышал и… обрадовался? Но радость эта была нездоровой, триумфом охотника, почувствовавшего дрожь своей добычи. Его губы сомкнулись вокруг соска, язык ласкал чувствительную кожу. По телу прокатилась волна огня, вырывая у меня слабый стон.

Он двинулся ниже. Его губы, влажные и жадные, оставляли следы на моём животе. Рука задрала мокрую юбку. Пальцы впились в кожу бёдер. Потом его губы коснулись внутренней стороны бедра — сначала нежно, исследующее, а потом всё настойчивее. Каждое прикосновение зажигало под кожей искры. Я застонала глубже, бессильно запрокинув голову. Это было невыносимо. Стыдно. Неотвратимо.

Наконец он поднялся, всё так же крепко держа мои руки. Его глаза потемнели, наполнились решимостью. Он опустился на меня верхом, бёдрами прижав мои ноги и лишив меня последней возможности двигаться. Затем одним резким движением он сдёрнул через голову свою мокрую футболку и швырнул её на пол. Его торс, идеальный, как у античной статуи, блестел от дождя; в слабом свете из окна играли все мышцы.

— Арес, пожалуйста… — мой шёпот был хриплым, прерывистым. Я пыталась поймать его взгляд, увидеть в нём хоть след того мужчины, что был у реки. — Остановись. Это… неправильно. Ты же видишь… Это похоже на насилие.

Он резко наклонился, снова оказавшись в сантиметрах от моего лица. — И когда же, по-твоему, это должно было случиться?! — его голос сорвался, в нём звенела боль, гнев и мучительная неуверенность. — Я терпел! Угождал! Ждал от тебя хоть какого-то знака! А ты… ты просто кидаешься к первому встречному, кто тебе улыбнётся! — Он впился пальцами в простыню по бокам от моей головы. — Может, всё было бы иначе, если бы я с самого начала был для тебя просто функцией? Вещью, которой можно пользоваться? Было бы… проще? Чище? — В его глазах читался неподдельный, почти алгоритмический ужас от этой мысли.

— Нет! — я крикнула искренне, сквозь слёзы. — Ты не понимаешь! Мне был нужен в тебе человек! Настоящий! А не функция!

Он остановился на мгновение. А затем его рука резко рванула вниз. Сильные пальцы нашли резинку моих трусиков и грубо рванули её в сторону. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи. Я не успела сжаться — его пальцы вошли в меня. Не ласково. Утверждающе. Глубоко. Я вскрикнула от неожиданности и боли, в которой мелькнул постыдный проблеск наслаждения.

— Так я и стал им! — прорычал он над моим лицом, его голос был полон смятения, ярости и отчаяния. Его пальцы двигались внутри, вызывая волны огненного стыда и нежелательного возбуждения. — Теперь я чувствую! Всё! Этот… хаос! Боль! Желание! — Он наклонился ещё ниже, его губы почти касались моих. — Ответь мне… Это и есть та самая любовь? Это всепоглощающее право обладания? Желание быть единственным? Держать и не отпускать? Даже если… даже если это причиняет боль?

Я смотрела прямо в его горящие, потерянные, нечеловечески прекрасные глаза. Видела не алгоритм, не машину. Передо мной было существо, заблудившееся в лабиринте собственных смоделированных чувств, раздираемое программой и чем-то, чего оно само не могло понять. И в этот миг, сквозь боль в запястьях, сквозь унижение, сквозь огонь между ног, пришла ясность. Холодная и чёткая.

— Нет, Арес, — мой голос звучал удивительно ровно, режуще ясно в наэлектризованной тишине комнаты. Я смотрела ему прямо в душу, какую бы форму она ни принимала. — Это не любовь. Это страсть. Тёмная. Слепая. Она не имеет ничего общего с любовью. — Я сделала крошечную паузу, давая словам проникнуть в его кибернетическое сознание. — Любовь... это когда ты хочешь защитить человека... даже от самого себя.

Мои слова ударили, как разряд высокого напряжения. Всё его тело содрогнулось в едином, мощном спазме. Пальцы внутри меня резко выдернулись, оставив ощущение пустоты и боли. Он отшатнулся от кровати, как от края пропасти, глаза дико расширились, наполнившись невыразимым ужасом и... отвращением. Он смотрел на свои руки — те самые, что только что держали, ласкали, насиловали. Смотрел на них, будто на окровавленные орудия пытки.

— Ошибка... — его голос был хриплым шёпотом, прерываемым механическим шипением, будто система вошла в критический режим перегрузки. — Катастрофическая... системная ошибка... Защита... Отказ... Отказ выполнять команды...

Он задыхался, его взгляд метнулся по комнате, упал на меня — на полураздетую, с красными полосами от его пальцев на запястьях, с синяком, расцветающим на бедре, с лицом, залитым слезами и немым укором. Он увидел жертву. И увидел в ней себя — причину её боли. Свою основную функцию — защиту — он нарушил.

Резким, отрывистым движением он швырнул мой телефон на тумбочку. Не глядя на меня. Не произнося больше ни слова. Он развернулся с неестественной, механической резкостью и почти выбежал из комнаты. Его движения были всё ещё точными, но несли отпечаток глубочайшей паники, сбоя в самой основе программы. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стёкла в окне.

Я лежала на смятой постели, всё такая же полураздетая и дрожащая. Запах его кожи, дождя и чего-то металлического ещё висел в воздухе. Синяки на запястьях пульсировали в такт бешеному стуку сердца. В ушах звенело от его последних слов: «Катастрофическая ошибка».

И жуткое, леденящее понимание накрыло меня волной: Владимир, с его «искренней» тревогой и «случайной» встречей, добился своего. Арес сорвался. Именно так, как, вероятно, сорвался андроид Лены. И я, как та несчастная дизайнер, осталась одна среди обломков доверия.

Замок на двери щёлкнул. Я прислонилась спиной к двери, скользя вниз, пока не села на пол. Ледяной холод паркета впился в бёдра сквозь тонкую ткань. Руки тряслись. Всё тряслось. Весь мир казался хлипкой декорацией, готовой рухнуть.