Страница 7 из 75
— Ах, Андрей Ильич, какая чудесная встреча, — томно проворковала Котлубицкая, прикрываясь веером, что висел на петельке у нее над перчаткой. На такой же петельке, только на другой руке, державшей зонтик, болтался круглый ридикюль. И все это великолепие качнулось на Звягинцева, оттесняя его со сходней.
Весьма фривольное по теплому времени декольте, заманительно сбрызнутое до тошноты приторными духами, оказалось у сыщика перед носом, отчего он невольно чихнул. Очарование набережной и весенней природой ушло, и Андрей опять начал злиться. Но Любава этого то ли не заметила в силу отсутствия тонкости душевной, то ли значения не придала и начала щебетать.
О той же природе, погоде, и что в городе выйти решительно некуда. И сопроводить ее некому. Вот буквально приходится вырываться от матери и сестры, чтобы романтично прогуляться в одиночестве. И съесть пирожных в кафе.
— Сладкое вредит, — не удержался от колкости Андрей, озирая ее пышные формы.
— Ну, не мне, — на заметила сарказма Котлубицкая. — Иным матронам в преклонные годы да, а нам положено радоваться жизни. А я так юна. И мне нужен надежный кавалер. А вы такой бледный, вы что же, из конторы не выходите? Вам нужна достойная спутница…
И полилось.
Речи Котлубицкой были пенны и широки, как воды весенней Дуньки, но мелки так, что их перешел бы пешком воробей. Андрей, стараясь не пригибаться под весом Любавы, решительно повисшей на его руке, придавал пустому славословию значения не более, чем шуму воды в канализационных трубах. Ладно, чтобы не грубо, шелесту листвы, через которую пробирается кот. Показалось даже, что рядом мелькнула серая шубка Герострата. Жаль, всего лишь показалась.
— Котик? — услышала, что он случайно произнес вслух, Любава. — Где котик? Я люблю котиков. Тогда, на балу, зимой, я так распереживалась из-за несчастных котиков — три дня есть не могла.
Андрей едва сдержался, чтобы не хмыкнуть: если бы Любава не ела три дня, пожалуй, это пошло бы ей только на пользу.
— А вы любите котиков, Андрей Ильич? А девушек… каких девушек вы любите?
Почва становилась зыбкой, но тут как раз показался вход в билетные кассы, и Андрей вежливо с Любавой распрощался, с трудом оторвав ее цепкие пальчики от локтя, и нырнул в темноту конторы с легким запахом пыли и лежалых бумаг.
Кассир в окошке вежливо поднял к нему голову и узнав даже поздоровался. Андрей осведомился, точно ли ближайший рейс «Борта Лунной клятвы» состоится в эту пятницу, но, замороченный Любавой, не поинтересовался больше ничем, кроме цены. Цена впечатлила. Еще год назад Звягинцев бежал бы от нее в ужасе, но сейчас спокойно попросил две самых дорогих каюты. Зачем каюты, если весь рейс длится не больше шести часов, он так и не понял, но билетер настаивал… Ну, может, барышням переодеться нужно, в каютах удобно, по крайней мере. А кассир все не отставал, с доброй улыбкой интересуясь, не помолвку ли Андрей со своей прелестной барышней собрался утвердить.
В первый момент Звягинцев подумал, что прелестной барышней старик назвал Любаву, и едва не зарычал от ярости. Лишь узость окошка помешала схватить беднягу за грудки. Андрей вспомнил, что ярился вот так, расставаясь с Альбиной Божедомко, первой женой, и когда поймал это чувство за хвост, злиться перестал. Зато вспомнил, с какой именно барышней и по какой причине на «Обручальник» собрался. И снова начал звереть. Оттого ответ, что именно с невестой отправляется, грозным рыком таки прозвучал.
Расплатившись, он получил квитки с виньетками, сильно похожие на свадебные приглашения. Ну, хоть не узкие и голубые, как тот конверт от княжича. К квиткам прилагались заверения в почтении, благодарности и даже почему-то пожелания счастья и крепкой семьи от кассира. Старичок едва не прослезился, и Андрей заподозрил, что сплетня скоро из помолвленного превратит его в женатого.
Он буквально выскочил на воздух, которого отчего-то стало не хватать.