Страница 53 из 258
ГЛАВА 2
СЕРА
«Мой дом пытается убить себя» сегодня в моей бинго-карточке не было.
Когда взрывается лампа на крыльце, стекло дождём осыпается на мёртвые цветы по обе стороны. Земля дрожит. Да, в Канзасе бывают землетрясения, но это локально, яростно, и эпицентр — дом. Старый викторианский особняк содрогается. Оконные стёкла дребезжат, как стучащие зубы. Старые качели на крыльце дёргаются в сторону, их цепи визжат.
Парадная дверь распахивается с силой, от которой сотрясается коробка. Она ударяется о внутреннюю стену, на секунду остаётся открытой, показывая тёмную пасть коридора, а потом —
бац.
Открывается. Закрывается. Снова и снова, как чудовищный, задыхающийся рот. Каждый удар отдаётся через подошвы моих ботинок и заставляет мои коренные зубы с треском смыкаться.
Бам. Бам. Бам.
— Папочка! — мой голос звучит слишком тонко, и следующий яростный удар тут же заглушает его. — Прекрати, блядь, валять дурака!
Ответа нет. Только неумолимое, ритмичное насилие двери. С каждым ударом из дверной коробки вырываются облачка пыли. Внутри тёмного прямоугольника открытого проёма тени клубятся гуще обычного, собираясь и натягиваясь.
Что-то не так. Это не обычная мрачная призрачная хандра Теневого Папочки. Это материализовавшаяся агония.
Я делаю шаг назад, к ступеням крыльца, пока инстинкт борется с тошнотворной тягой. Дверь снова замирает открытой. В этом срезе тьмы коридора тени сгущаются и пульсируют. Проступает смутный силуэт руки. Тянущаяся рука Папочки. Тянущаяся ко мне. Она пересекает порог.
Сине-белые молнии пробегают по его теневой плоти. Его дёргает, беззвучный крик искажает наполовину оформившиеся черты его лица. Тянущаяся рука судорожно дёргается. Тёмная жидкость, похожая на загустевшие чернила, выступает из кончиков его пальцев, шипя там, где падает на доски крыльца. Вся его теневая форма яростно мерцает, грозя рассыпаться.
Я уже бегу к нему раньше, чем поспевает мой разум.
— Папочка, что ты делаешь? Прекрати!
И тогда его лицо обретает форму, выглядывая из его теневой оболочки, подсвеченное изнутри, словно тлеющими углями, но при этом обугленное дочерна. Он валится вперёд, одним коленом ударяясь о порог. Ещё больше тёмной крови сочится из тех мест, где должны быть его глаза, и парит на раскалённом дереве.
Его форма дрожит, едва удерживая цельность. Его голова поднимается. Кровоточащие теневые провалы, где должны быть глаза, устремляются на меня. Безысходность, мольба, предупреждение вспыхивают в их глубине.
Дом стонет — глубоким, несущим протест звуком. Дверь брыкается о его теневую руку, пытаясь захлопнуться прямо на нём.
— Идиот, — выдыхаю, бросаясь к нему.
Он убивает себя, пытаясь добраться до меня. Пытаясь остановить? Или просто ещё раз трахнуть перед работой? Нет, это нечто большее. Это боль, ставшая реальностью, и то, что я опаздываю на работу, — незначительный шум рядом с видом, как он истекает тенями на моё крыльцо и распадается у моего порога.
Два быстрых шага обратно вверх по ступеням, через осколки разбитой лампы на крыльце, и я переступаю порог.
Дверь захлопывается за мной с окончательностью запечатывающейся гробницы. Два замка на ней щёлкают один за другим.
Тьма, густая и бархатистая, окутывает меня и крепко держит, словно броня. Если не считать его лица и смутных очертаний огромных плеч, он снова почти полностью состоит из теней. Кровотечение прекратилось, но пятна на деревянном полу остались — скользкие тёмные лужи, которые, кажется, поглощают слабый свет, пробивающийся сквозь запылённое окно в двери.
— Эй… — я тянусь вверх, чтобы коснуться его щеки, его призрачное лицо шокирующе прохладное и пугающе красивое.
Даже в своём огненном, обугленном обличье у него несправедливо пухлые губы и невероятные скулы, которые вполовину урезают мою силу воли.
— Что это было? Ты в порядке? — спрашиваю я.
Он поднимает голову. Его глаза теперь не просто тени. Они горят настоящими углями, светясь в сумраке сдержанным, адским жаром. Они прикованы ко мне, полные ярости, собственничества и гнева. Воздух трещит от самой сокрушительной, удушающей тяжести его присутствия.
— Моя, — хрипит он.
Это единственное слово пропитано страхом и болью, которая выворачивает мою душу.
Его тени вырываются наружу. Холодные, невозможные путы защёлкиваются на моих запястьях, вздёргивая мои руки высоко над головой. Моя спина с такой силой ударяется о захлопнутую дверь, что петли дребезжат, а с дверной коробки сыплется пыль. От удара воздух вылетает из моих лёгких.
Он издаёт низкий рык, который зарождается глубоко в его груди и вибрирует в моей. Затем его рот обрушивается на мой, такой же реальный, твёрдый и осязаемый, как и дом вокруг меня.
Его зубы задевают мою нижнюю губу. Резкий, яркий вкус моей собственной крови расцветает на языке. Он слизывает её грубым, собственническим движением, которое больше похоже не на ласку, а на хищника, пробующего на вкус свою следующую добычу.
Я стону, чувствуя, как подкашиваются колени. Тени удерживают меня за запястья, одна из них запутывается в моих волосах, запрокидывая голову назад и обнажая горло. Ещё больше теней скользят под мою рубашку, забираются под бюстгальтер и холодно, карающе выкручивают соски, напоминая, кому принадлежит плоть под моей дешёвой хлопковой одеждой.
Я вскрикиваю, но звук поглощается его пожирающим ртом. Он разрывает на мне одежду, оставляя только лифчик и трусики, и прохладный воздух мгновенно касается кожи. Его взгляд скользит вниз — оценка, высеченная в буквальном пламени. Гортанный рык вырывается у него, вибрируя напротив моей груди. Собственническая ярость оттачивается до остроты бритвы.
— Моя, — этот хриплый рокот обжигает моё горло.
Его зубы находят там бьющийся пульс, и от этого контакта по телу проходит дрожь, обещающая насилие.
Что-то первобытное и тёмное во мне отвечает. Этот пугающий, соблазнительный зов к забвению, которое предлагает только его тьма.
Но у меня, блин, нет на это времени.
— Отпусти. Я опоздаю на работу, — я вырываюсь, пытаясь высвободиться, но это всё равно что толкать гору.
Он не двигается с места. Угли в его глазах вспыхивают ярче, и мой вызов, кажется, только сильнее его разжигает. Он запускает холодные щупальца теней под пояс моих трусиков.
— Нет, — шиплю сквозь сбитое дыхание. — У меня нет времени. Мне нужно идти…