Страница 19 из 64
Я почувствовала, как щёки заливает краской — но на этот раз не от смущения, а от радости. Чистой, неожиданной, захлёстывающей.
— Я с удовольствием, — сказала я, и голос прозвучал теплее, чем я планировала. — Давно не была в театре.
— Правда? — он просиял. — Отлично. Тогда в субботу, в семь. Я зайду за вами.
— Договорились.
Мы сидели и смотрели друг на друга, и на губах у нас обоих блуждали совершенно глупые, совершенно счастливые улыбки. Я вдруг поймала себя на том, что думаю: «Он пригласил меня в театр. Не как эксперта. Как меня».
— Значит, в субботу, — повторила я, всё ещё улыбаясь.
— В субботу, — подтвердил он, и его глаза сияли тем самым светом, который я теперь знала слишком хорошо.
Когда он ушёл, я ещё долго сидела за прилавком, глупо улыбаясь и глядя в стену. Метёлка в углу чихнула синими искрами — на этот раз, готова поклясться, одобрительно.
— Знаю, — сказала я ей. — Сама в шоке.
Она чихнула снова.
--
Следующее утро началось с паники. Не с метёлки, не с записки на коврике, не с Кёртиса, который врывается с новостями. А с моего шкафа.
Я стояла перед распахнутыми дверцами и мрачно разглядывала содержимое. Три рабочих платья. Два фартука. Одно «приличное» — то самое, в котором я хожу на Рыночную площадь по праздникам. И ни одного, подходящего для Королевского театра.
— Катастрофа, — сказала я вслух.
Метёлка в углу промолчала, но я чувствовала её скепсис. Ей-то что, она метёлка. У неё нет проблем с гардеробом.
Я перебрала платья ещё раз, с надеждой, что из шкафа волшебным образом появится что-то элегантное, тёмно-синее, с открытыми плечами и, может быть, серебряной вышивкой. Ничего не появилось. Только старая герань на подоконнике сочувственно покачивала листьями.
— Роззи, — осенило меня.
Роззи была швеёй. И не просто швеёй — лучшей швеёй на всей Рыночной улице. Если кто-то и мог сшить мне платье за несколько дней, то только она. Я схватила фартук, накинула его поверх домашнего платья и вылетела за дверь.
В лавке Роззи пахло тканью, мелом и свежей выпечкой — Дилт, видимо, только что принёс жене завтрак. Сама Роззи сидела за рабочим столом, склонившись над отрезом тёмно-зелёного бархата, и что-то тихо напевала. Увидев меня, она просияла.
— Лирена, душенька! Ты как раз вовремя! Я тут подумала — может, тебе к новому сезону что-нибудь сшить? А то ты всё в одном и том же ходишь, а женщина должна…
— Роззи, — перебила я, всё ещё запыхавшись. — Мне нужно платье.
— Платье? — она отложила бархат и уставилась на меня с живейшим интересом. — Какое платье? Для чего? Лирена, ты куда-то собралась?
Я помялась, но поняла, что врать бесполезно. Роззи всё равно всё узнает — если не от меня, то от Ричи, а если не от Ричи, то от вселенной, которая явно была на стороне сплетен.
— В театр, — сказала я. — В Королевский театр. В субботу.
Роззи ахнула и прижала руки к груди.
— В Королевский? С кем? Неужели с тем самым дознавателем? Тем высоким, который…
— С ним, — подтвердила я, чувствуя, как щёки теплеют. — Но это не свидание! То есть… это свидание, но… В общем, мне не в чем идти.
Роззи уже вскочила, схватила сантиметровую ленту и энергично развернула меня спиной к себе.
— Стой ровно. Руки в стороны. Не дыши — хотя нет, дыши, ты мне живая нужна. Значит, Королевский театр, с дознавателем. Так-так-так… Цвет? Тёмно-синий? Или, может, бордовый? Хотя нет, с твоими глазами — только изумрудный. У меня как раз есть отрез шёлка — приберегала для особого случая, и вот он, особый случай!
— Роззи, я не могу взять твой особый шёлк, — запротестовала я.
— Ещё как можешь! — отрезала она, уже прикладывая ленту к моей талии. — Я его три года хранила, не зная зачем. А теперь знаю. Талия у тебя — загляденье. Плечи открытые сделаем? Или скромные? Хотя нет, для Королевского — только открытые. И вышивку серебром. Никаких кружев, кружева — это для дебютанток, а ты у нас женщина взрослая, красивая, и дознаватель твой пусть смотрит и понимает, кого он в театр повёл.
Я стояла, раскинув руки, и чувствовала, как на губах расползается улыбка. Роззи продолжала щебетать, измеряя всё подряд — талию, бёдра, длину от плеча до щиколотки, обхват запястья, — и я вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую себя не просто «госпожой Эм», артефактором и внучкой бабушки Эммы. А просто Лиреной. Которая идёт в театр. С мужчиной, который ей нравится.
— К субботе успеем? — спросила я, когда Роззи наконец отпустила меня и принялась делать пометки в блокноте.
— Успеем, — уверенно кивнула она. — Сегодня раскрой, завтра примерка, послезавтра финальная подгонка. В субботу утром будешь с платьем. И даже если мне придётся не спать ночь, ты будешь самой красивой женщиной в этом театре. Обещаю.
Я обняла её — порывисто, неожиданно для самой себя — и прошептала «спасибо».
— Не за что, — Роззи похлопала меня по спине. — Ты нам с Дилтом как дочка. А дочка должна быть красивой. Особенно когда идёт с дознавателем. Кстати, он в каком цвете будет?
— Понятия не имею, — честно призналась я.
— Тогда универсальный изумрудный, — решила Роззи. — Иди, не мешай мне кроить.
Я вышла из лавки Роззи в приподнятом настроении. Солнце уже поднялось над Рыночной улицей, торговцы раскладывали товар, где-то звенел смех, пахло свежим хлебом и специями. Всё было обычным — и одновременно новым. Словно кто-то протёр запылённое стекло, и мир засиял ярче.
Я как раз повернула к своей лавке, размышляя о том, успею ли до обеда закончить последний заказ, когда чья-то рука осторожно коснулась моего плеча.
— Лирена!
Я обернулась. Передо мной стоял Сэмуэль — взъерошенный, запыхавшийся, с мятой мантией Академии и встревоженным лицом. Он явно бежал.
— Сэм? Что случилось? Ты опять задолжал?
— Нет! — выпалил он, переводя дыхание. — То есть… не в этот раз. Мне нужно тебя попросить. Очень серьёзно.
Я нахмурилась. Сэмуэль Вольт редко говорил «серьёзно». Даже когда был при смерти голоден, он и то шутил.
— Говори.
— В Академии собрание, — сказал он, всё ещё тяжело дыша. — Для выпускников и их… ну, в общем, для тех, кто указан как ближайшее контактное лицо. У меня нет никого. Ну, ты знаешь. Сирота, пансионат, всё такое. А в графе «контактное лицо в случае необходимости» я написал тебя. Ещё когда поступал. Понимаешь… больше было некого.