Страница 6 из 88
Глава 2
Да, я не Бог. Но кое-что попробовать могу.
Мысль была страшной и циничной. И от неё не получалось отмахнуться. Трогать своих, тех кто умирает за рекой, я не мог, но пленных немцев, тех что в лагере, вполне. До них нет никому никакого дела, их никто не хватится, не спросит куда подевался условный Фриц или Отто. А если получится — потом можно попробовать и на своих. На тех, кто уже обречён.
Нужен помощник. Аню я беспокоить не хотел — ей и так досталось, да и Ванька требует её внимания. Олег? Пожалуй.
Не раздумывая, я свернул к госпиталю, зная что если где и искать его, то только там.
Так и произошло. Он стоял, прислонившись к стене, хмурый, злой, с лицом серым от бессонницы. Я подошёл, встал рядом.
— Как сын? — спросил я.
— Плохо, — он выдохнул, будто слова давались с трудом. — Говорят, хуже стало. Температура, лёгкие… не знаю.
Олег уже спрашивал у меня про «лекарство» из Володенькиной крови, то что кололи его жене, Твердохлебову, и еще некоторым «избранным». Вот только ничем порадовать я его не мог, «лекарства» больше не было. Даже то что Аня берегла на всякий случай, оказалось потрачено, а новых «поставок» не предвиделось. Не знаю, наверное Олег не верил, думал что мы что-то припрятали, но виду не показывал.
— Мы поговорить можем?
Он посмотрел на меня, кивнул. Отошли в сторону, сели на камни. Я закурил, собрался с мыслями и рассказал ему про фон Штауффенберга.
Олег слушал, не перебивая. Лицо его стало серьёзным, напряжённым.
— Ты хочешь попробовать?
— Хочу. На умирающих немцах. Если получится — потом можно будет и на наших. На тех, кого не спасти и…
Я не договорил. Он понял.
Долго молчал. Смотрел в землю, потом куда-то в небо, потом снова в землю. Я не торопил.
— А если не получится? — спросил он наконец.
— Они и так умирают. Разницы никакой.
— Я с тобой, — сказал он.
Мы не стали откладывать. Олег пригнал пикап — раздолбанный, с проржавевшими бортами. Я сел рядом, мы молча покатили к лагерю пленных.
Охрана пропустила без вопросов. Старший, молодой парень с автоматом, посмотрел на нас с недоумением, но спорить не стал. Я сказал, что нужно забрать пленных для допроса. Он пожал плечами, махнул рукой: забирайте.
Лазарет был под навесом из брезента, натянутого на жерди. Раненые лежали на земле, на рваных одеялах, на голых досках. Запах стоял такой, что к горлу подкатывала тошнота. Я пошёл между рядами, вглядываясь в лица.
Дымка. Та, которую я видел много раз. Над одними она была густой, почти чёрной — они умрут через часы. Над другими — серой, едва заметной — у них ещё было время.
Я выбрал троих. Первый — молодой парень, лет двадцати, с перевязанной головой. Он уже не приходил в себя. Второй — пожилой, с простреленной грудью, дышал с хрипом, на губах розовая пена. Третий — лет сорока, живот разорван осколком, бинты насквозь пропитались кровью. Он смотрел на меня осмысленно, но сил говорить уже не было.
Они не понимали, что происходит. Не понимали, кто их забирает и зачем. Мы с Олегом погрузили их в кузов, накрыли брезентом. Никто не спросил, куда мы их везём. Никто не остановил.
Мы выехали за станицу, за реку, в степь. Остановились в низине, где нас не было видно ни с дороги, ни с лагеря. Олег заглушил мотор.
— Надо быстро, — сказал он. — Пока не умерли сами.
Я кивнул. Взял шприц, набрал из вены свою кровь.
Первый — парень с головой. Он уже был почти мёртв, еле дышал. Я вколол кровь в едва тёплое тело. Олег выстрелил. Тело дёрнулось и затихло. Мы оттащили его в сторону.
Второй — с простреленной грудью. Он тяжело дышал, с каждым вздохом из лёгких вырывался влажный хрип. Я вколол кровь. Олег выстрелил. Ещё одно тело в стороне.
Третий — смотрел на нас, когда я подошёл. Глаза его были ясными, светлыми. Он что-то говорил, быстро, испуганно, но я не понимал. Я вколол ему кровь. Олег приставил пистолет к его голове.
— Не надо, — сказал я. — Подождём.
Немец дышал тяжело, с хрипом. Потом дыхание стало ровнее. Он закрыл глаза, открыл снова. Потом закашлялся. Кровь хлынула изо рта, он захрипел, забился. Я попытался его удержать, но он выгнулся, судорога прошла по телу — и затих. Я проверил пульс. Ничего.
— Всё, — сказал я.
Олег выстрелил в мёртвое тело. Я не стал его останавливать.
Мы сидели в степи, глядя на три трупа. Ветер шумел в сухой траве.
Закурили.
И тут меня накрыло. Не то чтобы совесть, нет. Так, странное чувство. Неприятное. Липкое. Как будто в грязи вывалялся.
Ведь это не бой был. Не перестрелка. Не драка, где кто-то кого-то сильнее, быстрее, хитрее. Обычно я убивал потому что убивали меня. Или моих близких. Потому что могли выстрелить в ответ. Могли зарезать. Потому что враги. И они могли защищаться. А эти… Эти лежали с дырами в головах и животах. Они не могли даже руку поднять, не то что стрелять.
Как там у классика? Тварь я дрожащая, или право имею? Раскольников над этим голову ломал, пока старуху топором не угостил. А потом понял — нет, не имел права. Обычный человек не имеет права убивать. Даже если старуха вредная и бесполезная. Даже если деньги её потом на доброе дело пойдут. Всё равно не имеет. Потому что убийство — это грех. Или преступление. Или и то и другое. Так у людей принято.
А у богов по-другому. Боги не убивают. Они карают. Наказывают. Вершат суд. Им можно. Потому что они выше. Потому что они знают, за что. Или думают, что знают. Или просто имеют право, потому что они боги.
Вот Зевс например. Он швырял молнии, и никто не называл его убийцей. Он карал. Наказывал за гордыню, за непослушание, за то, что люди забывали приносить жертвы. А если случайно попадал не в того — такова воля богов. Люди не судят богов. Они им молятся. Или боятся.
Скольких я убил в своей жизни? Не знаю. Не считал, но одно знаю точно, убивать никогда не хотел. Просто так выходило. На меня нападали — я защищался. Меня хотели убить — я убивал первым. Вынужденно. Потому что если бы не я, то меня.
А тут? Кто нападал? Кто хотел убить? Лежащие в грязи люди, которые не могли даже голову повернуть. Которых я сам выбрал, потому что над ними висела дымка, потому что они всё равно умрут. Мы не защищались. Мы не спасали своих. Мы просто… ставили опыты. Как на крысах в лаборатории.
Я посмотрел на свои руки. Они были в крови.