Страница 24 из 88
Мне, в общем, не жалко. Наша степь большая. Места хватит всем. Земли много, целая планета. Можно разойтись, не толкаясь локтями. Но люди так устроены что не смогут жить мирно. Мы всегда делим. Моё — не твоё. Этот колодец — наш. Эта дорога — наша. А если кто-то приходит со стороны, сразу встаёт вопрос: кто тут главный? Кто устанавливает порядок? Кто раздаёт блага и заставляет работать?
И если завтра из серого мира явятся не жалкие горстки выживших, а организованная армия — с техникой, с заводами, с ядерным оружием, — они не попросятся по-соседски. Они скажут: «Здесь теперь наша территория». И тогда начнётся очередная война. А если у них есть ядерное оружие, а у них оно наверняка есть, — то всё повторится. И наша степь станет такой же серой и мёртвой, как остальные реальности.
Я не хочу туда возвращаться. Но если они придут сюда — выбора не будет. Будут ворота, через которые войдёт смерть. А я буду тем, кто эти ворота открыл.
Твердохлебова я нашёл в новом штабе — очередном блиндаже, замаскированном под сарай. Я постучал, толкнул дверь.
После улицы внутри было темно, глазам потребовалось несколько секунд чтобы привыкнуть, прежде чем различить подробности. Твердохлебов был один, он сидел за столом, курил трубку и пил чай из гранёного стакана. Перед ним лежала карта, придавленная по углам консервными банками. Увидел меня, он отставил стакан в сторону.
— Случилось что?
— Случилось, — сказал я.
И рассказал про немца. Про то, как он напал, как мы дрались, как он ушёл.
Твердохлебов слушал, не перебивая. Только хмурился, покусывая усы.
— Это всё?
— Не всё.
Усевшись напротив, я достал сигарету, закурил. Дым потянулся к низкому потолку, смешался с маревом твердохлебовской трубки.
Я рассказал ему про серый мир. Про то, что это не чужая реальность, а наш собственный дом — тот, из которого мы все пришли. Рассказал про летчицу Катю, которую нашёл в сбитом вертолёте. Про то, что за Уралом, в Сибири, есть наши выжившие — с техникой, с оружием, с организацией. Про то, что они воюют с кем-то, а может и со всеми сразу.
Твердохлебов слушал, не перебивая. Только лицо его темнело, становилось жёстче, и пальцы, сжимавшие стакан, побелели.
— И ты хочешь вернуться туда? — спросил он.
Я не хотел. Совсем не хотел. Всё внутри сопротивлялось — каждый позвонок, каждая клетка. Тот мир высасывал силы, давил на психику, оставлял во рту привкус радиации и смерти. Я не хотел снова видеть эти руины и дышать этим морозным воздухом.
Но Олег остался там. Мужики, те что прикрывали нас, тоже остались там. Вряд ли их всех добили, наверняка многих пленили. Бросить?
Поэтому я сказал:
— Не хочу. Но надо.
Твердохлебов долго молчал. Потом встал, прошёлся по блиндажу — три шага туда, три обратно. Остановился, глядя на карту, придавленную консервными банками.
— Немцев этих, — резко сменил он тему. — Надо найти раньше, чем они еще до кого-нибудь доберутся.
— Знаю.
— И людей, чтобы с тобой отправить у меня сейчас нет.
— Я пойду один, — сказал я.
Твердохлебов посмотрел на меня. Взгляд тяжёлый, колючий. Разговор был закончен.
Я вышел.
Солнце клонилось к полудню, но грело по-прежнему слабо. Я закурил — в пачке оставалось три сигареты. По пути к госпиталю пытался нащупать хоть какой-то план, но в голову ничего не лезло. Слишком много всего навалилось: серый мир, Олег, дед, прибор, фриц, который прыгнул на меня из темноты.
Как дошел, сам не заметил. И у крыльца госпиталя нос к носу столкнулся с Леонидом. Он выходил из двери, опираясь на самодельный костыль — кривой, из неструганой доски. Весь перемотанный бинтами, лицо бледное, под глазами синяки, но глаза живые, злые.
— Ты чего шатаешься? — спросил я.
— Перевязку делали, — буркнул он. — Доктора говорят, кости срастаются быстро. Ещё неделя — и побегу.
— Прыгай пока.
Он усмехнулся, но усмешка вышла кривая — от боли, наверное.
— Слышал, вы сходили.
— Сходили.
Леонид помолчал, потом спросил:
— Что теперь?
— Теперь помощь твоя нужна
Леонид поднял бровь, показывая глазами на гипс и бинты.
— Моя?
— Да, потом объясню. Дело ответственное, абы кому не доверить. Бегать не придется, не переживай.
— Ну хоть кратенько обрисуй, чтобы я понимание имел в какую сторону думать.
Я хотел ответить, но не успел.
Со стороны дороги донёсся гул мотора, и подняв облако пыли, из-за угла выкатился пикап. Серый-ржавый, в еще более плачевном состоянии чем чем тот на котором я передвигался в последнее время. Он подъехал к крыльцу, затормозил со скрипом. Из кабины выскочил водитель — незнакомый мужик, весь в грязи, лицо красное от ветра.
— Помогите! — крикнул он. — Раненые!
Из кузова выпрыгнули двое — тоже незнакомые, с автоматами за спиной. Они подхватили под руки первого раненого. Тот не шёл — его волокли, ноги болтались, как у тряпичной куклы. Лицо залито засохшей кровью, глаза закрыты.
Потом второго.
Я шагнул ближе — и замер.
Второй раненый тоже был без сознания. Голова свисала на грудь, руки безвольно тянулись к земле. Лицо серое, как пепел, губы синие. Но я узнал его сразу. Даже сквозь грязь, даже сквозь эти провалившиеся щёки и седую щетину.
— Дядя Саша, — выдохнул я.
Меня будто толкнули в грудь. Я рванул к нему, подхватил с другой стороны, помог тащить. Тело было лёгким — слишком лёгким. Под рваной курточкой чувствовались только кости.
Мы занесли его внутрь, уложили на кушетку в коридоре — все операционные были заняты. Я стоял рядом, смотрел, как подбегает Аня, на ходу снимая перчатки. Увидела дядю Сашу, охнула, прижала ладонь ко рту.
— Давно? — спросила она у водителя.
— Не знаю, — ответил тот, вытирая пот со лба. — Мы баржу немецкую гнали, трофейную, а они оба на берегу лежали. Один ещё в сознании был, говорить даже пытался, а этот думали, всё, мёртвый. А он дышит. Вот, привезли.
Аня склонилась над стариком, проверила пульс, заглянула в глаза, подняла веко. Лицо её становилось всё мрачнее.
Подошел Иван Петрович, покачал головой, достал стетоскоп. Долго слушал, потом выпрямился.
— Шансов нет, — сказал он тихо. — Слишком поздно. Истощение, обезвоживание, лёгкие… Сердце может остановиться в любую минуту.
Я смотрел на дядю Сашу. На его провалившиеся щёки, на синие губы, на руки, которые лежали безжизненно, как чужие.
— Аня, — сказал я. — Отойдём.