Страница 10 из 88
Подойдя ближе, я присмотрелся. Тело было одето в лоскутную одежду — дикарь. Голову отрубили недавно, кровь ещё не засохла, только загустела, почернела. Руки сложены на груди, ноги вытянуты. Кто-то положил его так, специально. После того, как убил.
Ритуал?
Резко появилось предчувствие чего-то нехорошего. С трудом отведя взгляд от трупа, я сжал в руке дедову медаль, повернулся и пошёл прочь. Интуиция кричала об опасности, я не мог понять откуда она исходила, но внутренний голос буквально кричал — беги! Я оглянулся в последний раз — сгоревшее стойбище, разорённая свалка, тело на камне. И побежал.
Добрался быстро, сам не заметил как. Не задерживаясь, шагнул в портал. Генератор всё так же тарахтел, прибор гудел. Вокруг никого не было. Выключив питание, свернул провода, погрузил всё в кузов. Сел за руль, завёл мотор.
Я выехал на свою же колею в траве. В голове гудело.
Что там случилось? Кто напал на стойбище? Те, кто охотился за дикарями? За дедом? За прибором?
А дед? Почему он бросил медаль? Добровольно бы он с ней никогда не расстался. Я помнил, как он гладил её пальцами, когда рассказывал про своего деда, про войну. Он говорил, что это единственное, что осталось от той жизни. Значит, не добровольно. Значит, заставили. Или он сам оставил, чтобы я что-то понял. Но что?
И почему он принёс прибор, а сам не вышел? Мог же. Шагнуть в портал, и всё. Что-то держало его там?
А ротмистр? Молодой? Где они?
Тело на камне — это знак? Предупреждение? Или просто жертва? Ритуал?
На фоне обезглавливания подобных мне, выглядело такое предупреждение зловеще. Может, это те, кто разорил стойбище, оставили тело как послание: «Не лезь».
Или как приглашение?
Я сжал руль. Медаль лежала в кармане. Я достал её, подкинул в руке. Тяжёлая.
Дед жив. Я знал это. Чувствовал. Медаль — не прощание.
Впереди показалась станица. Дым, руины, костры за рекой. Жизнь.
Прибавив газу, я поехал в госпиталь.
У входа, на большом камне, который когда-то был частью какой-то ограды, сидел Олег. Курил, смотрел в землю. Лицо у него было серое, глаза красные, зарос весь. Я подошёл, встал рядом. Молчал. Потом сказал:
— Дай сигарету.
Он достал пачку, протянул. Я прикурил, затянулся. Горький дым обжёг горло, разлился теплом в груди. Хорошо.
— Как сын? — спросил я.
Олег поежился. Посмотрел куда-то в сторону.
— Очнулся сегодня ночью. Поговорил даже.
Я кивнул. Хорошая новость. Первая за долгое время.
— А жена?
— Жена почти поправилась, — он усмехнулся. — Ей повезло больше, раны заживают быстро, организм справляется. Думаю через пару дней даже следов не останется.
Я затянулся. Дым уходил в серое небо. Хоть что-то хорошо. Хоть что-то.
Мы докурили.
— Поехали, — сказал я.
Он посмотрел на меня, кивнул. Спросить, куда, не спросил. Знает.
Я сел за руль, Олег рядом. Завёл мотор, развернулся.
Ехали молча. Я объезжал воронки, где-то приходилось сбавлять скорость до первой передачи. Олег смотрел в окно.
Коровник показался из-за пригорка. Тёмный, серый, с провалившейся крышей. Мы подъехали, я заглушил мотор.
Проволока торчала на месте, дверь не тронута. Олег раскрутил, открыл.
Я надеялся на это, но все равно, то что предстало перед глазами было весьма неожиданно.
Мертвые немцы ожили.
Первый сидел, прислонившись к трубе. Тот, что с перевязанной головой. Цепь была натянута, звенья скрипели при каждом его движении. Он смотрел на нас. Нет, не смотрел — скалился. Глаза красные, бешеные, зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Слюна капала на грудь, на цепь, на бетон. Он зарычал, когда увидел свет. Цепь заскрежетала, труба зашаталась. Я думал, не выдержит.
— Воскрес, — сказал Олег. Голос спокойный, но я чувствовал, как он напряжён.
Второй — пожилой, с простреленной грудью — сидел на корточках, уткнувшись взглядом в стену. Рот открыт, из него текла слюна. Он мычал что-то нечленораздельное, тихо, монотонно. Как магнитофон зажевавший кассету. Третий лежал, как мы его оставили. Мёртвый.
— Двое, — сказал я.
— Двое, — повторил Олег.
Первый рванулся снова, зарычал, но цепь дёрнула его назад, он упал, забился, заскрёб ногтями по бетону.
— Этого оставлять нельзя, — сказал Олег.
— Знаю.
Мы подошли ближе. Он поднялся, снова бросился, снова упал. Я достал пистолет. Взвёл курок. Выстрелил. Пуля вошла ему в лоб, он упал, затих. Я ждал. Секунд двадцать, наверное. Потом он зашевелился. Медленно, тяжело, будто тело не слушалось. Начал подниматься. Я выстрелил ещё раз. В висок. Он упал, замер. Я ждал. Минуту. Две. И он снова зашевелился.
Олег сходил в машину, принес топор. Тяжёлый, с длинным топорищем. Размахнулся, ударил. Потом еще и еще. Голова долго не хотела покидать тело, но в итоге всё же отвалилась, гулко шмякнувшись о бетон.
— Помоги, — попросил Олег.
Мы взяли тело за ноги, оттащили к стене. Олег поднял отрубленную голову, осмотрелся, и размахнувшись, выкинул ее через дыру в крыше. Не знаю, зачем. Просто так.
Потом вытер руки о штаны.
— А этот? — кивнул он на второго.
Пожилой сидел, не двигаясь. Мычал. Смотрел в стену. Пускал слюни. Он даже не повернул головы, когда мы стреляли. Просто сидел и мычал. Монотонно, бессмысленно.
— Оставим?
Я смотрел на него. Овощ. Ничего не понимает, не чувствует. Но жив. Дышит.
— Давай, — сказал я. — Может еще очухается…
Олег кивнул. Ничего не сказал.
Мы вышли, закрыли дверь. Я замотал проволокой, проверил — держит. Олег уже курил, прислонившись к кузову пикапа. Протянул мне пачку.
Я взял, закурил тоже. Смотрел на коровник. Внутри было тихо. Только ветер шумел в дырявой крыше.
— Почему так? — спросил я. Не у Олега — у себя.
— Что?
— Штауффенберг. Ему вкололи мою кровь, выстрелили в голову. И он воскрес нормальным. Не зверем, не овощем. Говорил, соображал. А эти… — я кивнул на коровник. — Один бешеный, второй — пустышка. Почему?
Олег молчал. Я и сам не ждал ответа.
Может, дело в состоянии перед смертью? Может нельзя полудохлых?
Или дело в крови? Мало? Много?
А может, дело в них самих. В том, кем они были. Штауффенберг — аристократ, офицер, человек с волей. Может, его разум оказался сильнее? Смог удержать себя по ту сторону, пока тело воскресало? А эти… простые солдаты. Может, у них не хватило сил. Не хватило того, что делает человека человеком.
Или всё проще. Может, это лотерея. Полковнику — повезло, а этим — нет.