Страница 66 из 67
— Он был хорошим человеком, — сказала Нора, и на её лице появилась та особая улыбка, в которой смешались печаль и благодарность. — Очень хорошим. Мы прожили вместе больше сорока лет. Он научил меня тому, что любовь — это не только держать, но и отпускать. Когда он умирал, он сказал: «Не бойся быть счастливой. Если когда-нибудь тебе выпадет второй шанс — хватай его обеими руками и не оглядывайся».
— И ты схватила? — спросила Агата.
Нора посмотрела на Кайана. Потом на дочь.
— Я поскользнулась в бассейне и ударилась головой, — сказала она. — Так что скорее — упала. Но да. Можно сказать, схватила.
— Значит, дедушка Генри... он знал, что ты попадёшь сюда?
— Орион говорит, что знал. — Нора вздохнула. — Твой дедушка вообще много чего знал. И никогда не говорил. Берег меня.
Агата помолчала, переваривая услышанное. Потом сказала:
— Я назову своего сына Генри. В честь него.
Нора моргнула. Потом улыбнулась — светло, без печали.
— Он бы этого хотел, — сказала она. — Спасибо, дочка.
Кайан молча сжал её руку под столом. Грета, проходившая мимо, поставила перед Норой чашку чая — без слов, просто потому что чувствовала: сейчас нужно.
В двенадцать лет Агата уже вовсю помогала на кухне. Она умела чистить картошку почти без порезов, резать лук без слёз — драконьи глаза не боялись, и месить тесто так, что оно получалось воздушным, даже когда она злилась.
— У неё талант, — повторил Густав, глядя, как Агата колдует над очередным пирогом. — Настоящий. Я такого не видел с тех пор, как появилась ты.
— Она — твоя ученица, — сказал он Норе. — Твоя лучшая ученица.
— Моя дочь, — поправила Нора. — Сначала дочь. Потом ученица. Потом поджигательница занавесок.
— Я больше не поджигаю, — возразила Агата, не оборачиваясь. — Теперь я контролирую огонь.
— А прошлогодний инцидент с печью?
— Это был несчастный случай.
— Это был второй пожар за месяц, — вздохнула Лотти. — У нас теперь есть специальный человек, который следит за тобой на кухне.
— Я сама за собой слежу.
— Поэтому у нас и есть специальный человек.
Морган, сидевший в углу с книгой рецептов — он теперь отвечал за десерты, и это было, пожалуй, самое удивительное превращение из всех возможных, — поднял голову и заметил:
— Агата напоминает мне меня. В её возрасте. Только у меня не было семьи, которая следила бы за моими поджогами. И это к лучшему. Для неё.
— Ты жалеешь? — спросила Нора, обернувшись к нему.
Морган помолчал. Потом закрыл книгу.
— Уже нет, — сказал он. — У меня теперь есть вы. И этого достаточно.
Грета, проходившая мимо с кастрюлей, остановилась и буркнула:
— Надо же. Дожили. Тёмный Повар стал выпекать булочки и философствовать. Если расскажу кому в Столице — не поверят.
— А ты не рассказывай, — посоветовал Морган. — Пусть это будет наша семейная тайна.
— У нас уже столько семейных тайн, — вздохнула Лотти, — что скоро понадобится отдельный шкаф.
— Закажу, — сказал Тобиас. — У меня есть знакомый столяр. Он делает шкафы для тайн. С двойным дном.
— Серьёзно?
— Нет. Но теперь, когда ты спросила, я подумал: почему бы и нет?
Однажды вечером, когда Агате уже исполнилось двенадцать, и она превратилась в угловатого подростка с драконьими глазами и вечно перепачканными мукой руками, Элинор и Кайан сидели на скамейке перед таверной, глядя на закат.
— О чём ты думаешь? — спросил Кайан.
— О том, как странно устроена жизнь, — ответила Нора. — Я прожила семьдесят два года в другом мире. Вырастила детей, похоронила мужа, думала, что моя история закончена. А потом поскользнулась в бассейне, ударилась головой и очутилась здесь. В молодом теле. В чужом мире. Встретила тебя. Полюбила. Родила Агату. Обрела новую семью. Новый дом. Новую жизнь.
Она замолчала, глядя, как солнце медленно опускается за горы, окрашивая небо в золотисто-алые тона.
— Я не жалею, — сказала она. — Ни о чём. Даже о том, что поскользнулась в том бассейне. Потому что это привело меня к тебе. К Агате. К Лотти, Грете, Тобиасу, Густаву, Моргану. К этому миру, который стал моим домом.
Кайан взял её руку и сжал.
— Ты — лучшее, что со мной случилось, — сказал он. — Ты показала мне, что такое любовь. Что такое семья. Что такое дом. Ты научила меня готовить не просто еду, а счастье. И я благодарен тебе за каждый день. За каждую минуту. За каждую ложку твоего борща.
Нора рассмеялась.
— Борщ, — повторила она. — Всё началось с борща. И, кажется, борщом и закончится.
— Нет, — покачал головой Кайан. — Не закончится. Потому что Агата уже умеет его готовить. И когда-нибудь она будет готовить его для своих детей. А те — для своих. И так — бесконечно. Потому что любовь, вложенная в еду, не умирает. Она передаётся из поколения в поколение. Из рук в руки. Из сердца в сердце.
Агата, вышедшая на крыльцо с ложкой в руке, нахмурилась:
— Мам, твой рецепт борща — это какая-то магия. Я положила всё, как ты говорила: любовь, заботу, щепотку соли. А получилось... как у папы, когда он только начинал учиться.
— Ты забыла положить воспоминание, — сказала Нора. — Я всегда добавляю что-нибудь из прошлого. Хорошее, не грустное.
— Например?
— Например, как твой отец в первый раз чистил картошку и порезал палец.
Кайан поморщился:
— Я не порезал. Я слегка поранился.
— Кровь попала в суп, — вставила Лотти, протиравшая столы на веранде. — Я помню. Суп был с металлическим привкусом. Грета сказала: «Ученик должен страдать. Это делает еду честной».
Грета, услышав своё имя, высунулась из кухни:
— Я такого не говорила.
— Говорили, — хором ответили Лотти и Тобиас.
Грета фыркнула и скрылась обратно.
Агата тем временем зажмурилась, сосредоточилась — и капнула в кастрюлю что-то невидимое.
— Воспоминание, — сказала она. — Как вчера дядя Морган учил меня отличать поганки от шампиньонов. И перепутал. И мы потом два часа сидели над каждой. И смеялись.
Морган, сидевший в углу с кружкой эля, поперхнулся.
— Я не перепутал. Я проверял твою внимательность.
— Ага. И съел поганку. И лицо у тебя было зелёное целый вечер.
— Это был не зелёный. Это был драконий оттенок здоровья.
— Ты посинел, дядя Морган. Сначала посинел. Потом позеленел. Потом сказал: «Это тренировка». Я запомнила.
В кухне повисла тишина. Потом все рассмеялись.
Нора погладила дочь по голове и посмотрела на закат.