Бабушка на контракте

Четвёртая перемена: «Мудрость». Форель, фаршированная лесными орехами и диким чесноком, запечённая в глине. Рецепт, который Элинор адаптировала из древней книги. Рыба символизировала мудрость, связь с водной стихией, способность плыть против течения.

Пятая перемена: «Радость». Пирог с северными ягодами — тот самый, который Элинор готовила для спасения лорда Вэллса, только в уменьшенном варианте, индивидуальный для каждого гостя. Символизировал радость, надежду, сладость жизни.

Шестая перемена: «Единство». Блюдо, которое Элинор придумала сама, без подсказок из древних книг. Овощное рагу, в котором сочетались ингредиенты, характерные для человеческой кухни, и специи, любимые драконами. Символизировало единство двух рас, их способность создавать что-то новое вместе.

Седьмая перемена: «Будущее». Драконий эликсир — напиток из горных трав и ягод, рецепт которого нашёл лорд Вэллс. Освежающий, слегка пьянящий, но не опьяняющий. Символизировал будущее, полное надежд и возможностей.

Каждое блюдо требовало особого подхода, особых ингредиентов, особой магии. Элинор и Кайан работали как одержимые, вкладывая в каждое блюдо частичку своей души, своей любви, своей веры в то, что драконы и люди могут жить в мире.

И Кайан был рядом всегда. Он работал бок о бок с Элинор, учился, помогал, поддерживал. Его драконье чутьё позволяло ему улавливать тончайшие нюансы вкуса и аромата, недоступные человеческому восприятию. Он мог сказать, что в соусе не хватает буквально крупинки соли, что мясо нужно подержать в печи ещё ровно три минуты, что тесто подошло идеально и пора его выпекать. Элинор доверяла его чутью, как своему собственному. И не только чутью.

Вечерами, когда работа заканчивалась и все расходились, они оставались вдвоём. Сидели в своих покоях, пили травяной отвар и разговаривали. Обо всём и ни о чём. О предстоящем пире, о драконах, о будущем. О том, что будет после.

— Ты боишься? — спросил однажды Кайан, глядя на огонь в камине.

— Боюсь, — честно ответила Элинор. — Не провала. Я уверена в нашей еде. Я боюсь... что этого будет недостаточно. Что драконы не примут нас. Что люди снова сделают что-то глупое и всё разрушат. Что война начнётся снова.

Кайан взял её руку и сжал.

— Я тоже боюсь, — признался он. — Но я верю. Верю в тебя. В нас. В то, что любовь сильнее страха. Ты сама это доказала. Своим пирогом. Своей едой. Своим сердцем.

Элинор положила голову ему на плечо.

— Когда всё закончится, — сказала она, — когда пир пройдёт и драконы заключат союз с Империей... что мы будем делать?

Кайан задумался.

— Вернёмся в «Драконий коготь», — сказал он наконец. — Откроем таверну снова. Будем готовить. Учить молодых поваров. Растить... может быть, семью.

Он произнёс последнее слово тихо, почти шёпотом, и Элинор почувствовала, как её сердце пропускает удар. Семья. Они уже говорили об этом. Но каждый раз, когда эта тема всплывала, она чувствовала одновременно страх и надежду.

— Я старая, Кайан, — сказала она. — В душе. Я не знаю, смогу ли...

— Ты не старая, — перебил он. — Ты мудрая. Это разные вещи. И я не тороплю тебя. Мы поговорим об этом после пира. Когда всё успокоится.

Элинор кивнула и прижалась к нему крепче. После пира. Всё после пира.

За три дня до назначенной даты в Столицу прибыли драконы.

Это случилось на рассвете. Элинор, как обычно, была на кухне, проверяя готовность теста для ритуального хлеба, когда снаружи раздался крик. Не испуганный — изумлённый. Кричали стражники на городских стенах, кричали люди на улицах, кричали слуги во дворце. Элинор выбежала из кухни и столкнулась с Кайаном, который уже спешил к выходу.

— Они здесь, — сказал он, и в его голосе звучало благоговение. — Драконы. Раньше срока.

Они вышли на дворцовую площадь. Там уже собралась толпа: придворные, слуги, стражники, даже сам Император, вышедший в простом халате и домашних туфлях. Все смотрели в небо.

А в небе парили драконы.

Их было трое. Огромные, величественные, с чешуёй, переливающейся всеми оттенками золота, меди и бронзы. Те самые старейшины, которых Элинор и Кайан видели в пещере. Они кружили над Столицей, и их крылья заслоняли солнце, отбрасывая на город гигантские тени. Люди внизу замерли, кто-то в страхе, кто-то в восторге, кто-то в благоговении.

Элинор заметила, как из тени дворцовой колоннады выскользнула Селена. Она стояла неподвижно, запрокинув голову к небу, и её серебристые глаза, не мигая, смотрели на старейшин. По щекам текли слёзы — беззвучные, древние. Она помнила их. По-настоящему помнила — не из снов, а из той жизни, когда сама парила в этом небе. Никто из толпы не смотрел на неё. Все смотрели на драконов. И только Элинор видела, как Селена едва заметно шевельнула губами — то ли молитва, то ли приветствие, то ли прощание.

Драконы сделали круг над городом и начали снижаться. Их целью была дворцовая площадь — самое большое открытое пространство в Столице, способное вместить трёх гигантов. Люди бросились врассыпную, освобождая место. Император, к его чести, остался стоять на месте, хотя его лицо побледнело, а руки, сжимающие посох, дрожали.

Первый дракон приземлился. Земля вздрогнула от удара его лап. Он сложил крылья и огляделся — его янтарные глаза с вертикальными зрачками скользили по толпе, не выражая ни враждебности, ни дружелюбия. Только древнее, бездонное спокойствие.

За ним приземлился второй дракон. За ним — третий. Они встали полукругом перед дворцом, и их размеры поражали воображение. Каждый был высотой с трёхэтажный дом, а размах крыльев — с десяток взрослых мужчин, вставших в ряд. Их чешуя сияла на солнце, словно они были отлиты из чистого золота. Их дыхание — медленное, глубокое — колебалось в воздухе, и сам воздух вокруг них дрожал и плавился, искажая очертания башни за их спинами.

Самый крупный дракон — тот самый, что говорил с Элинор и Кайаном в пещере, — сделал шаг вперёд. Его голова опустилась, и янтарные глаза оказались на одном уровне с Императором.

— Император Эрдайна, — произнёс дракон. Его голос звучал не вслух, а прямо в головах у всех присутствующих — глубокий, рокочущий, но не угрожающий. — Мы пришли, как и обещали. Мы пришли на пир, который вы обещали устроить в честь нашего пробуждения. Мы пришли, чтобы увидеть, достойны ли люди снова сидеть с нами за одним столом.

Император, справившись с волнением, поклонился — не низко, но почтительно.