Страница 36 из 124
Может быть, сварю какое-то особое зелье? Это получалось у меня действительно неплохо.
Признаться, мне польстили его слова. Собственный отец считал меня бесполезной пустышкой, потому и бросил. А древний вампир разглядел что-то особенное.
– Не думай об этом. Многие знания – многие печали, – отшутился Нику, показывая тем самым, что не намерен говорить дальше.
Его окружение тоже не понимало моей значимости. Что могла рассмотреть предсказательница во мне? Зачем я понадобилась древнему?
Ну а я больше не задавала вопросов. Нику их не любил.
Ну а потом его отношение изменилось. Туда примешались боль и пытки. Попытки сломить меня. Насмешки. Унижения. Нику было интересно наблюдать за тем, как меняется моя игра от физического состояния. Было любопытно, как я отреагирую на огонь или лезвие ножа.
Ему нравилось видеть в моих глазах животный страх.
Я чудом сумела сбежать. С трудом усыпила бдительность окружения Нику, воспользовалась неразберихой в один из переездов и улизнула прочь. Долгое время пряталась где придется, нигде не задерживалась подолгу, а потом решила, что времени прошло предостаточно. Понадеялась, что Нику и думать про меня забыл, найдя себе новое развлечение. Разве будет кто-то столь могущественный, как он, держаться за такую, как я?
Я вернулась домой сознательно, хоть и понимала возможную опасность. Дело в том, что кровь лунной ведьмы способна обратить вспять наложенное заклинание. Не только заклинание, но даже обряд – если ведьма достаточно сильна, как моя мама.
Я не унаследовала такой магии, но надеялась, что мама поможет мне снять метку, наложенную Нику. Этого уродливого клоуна в круге, который поселился на моем теле. Я мечтала, что сделку можно отменить – и я вновь стану свободной.
…Мама умерла из-за моей глупости, из-за моей наивности и неумения рассчитать события наперед. Если бы я вышла к Нику сразу же, как он позвал меня, – она была бы жива.
Впрочем, хоть метку я и не сняла, но материнская магия в последний раз помогла мне спастись – кровь на песке обернулась в последние оберегающие чары. Я смогла уйти под покровом луны.
Недалеко.
Ищейки Нику достали меня следующим же утром.
Я вернулась в свой персональный ад. Нику был жесток. Гораздо ненасытнее себя предыдущего. Он выжег на моем лице раскаленным прутом напоминание о том, чем чревато непослушание.
А потом… потом что-то изменилось. Нику понемногу стал терять ко мне интерес. Почти не заставлял играть. Не приходил вечерами, чтобы насладиться моим ужасом и скулежом. Он заскучал, набрал себе новые игрушки. Поговаривали, что у него появился кто-то, кого он особенно сильно хотел заполучить.
Мы приехали в этот город совсем недавно.
Я уже не выглядела той, которая способна оказать сопротивление. Подавленная, уставшая, забитая. За мной следили сквозь пальцы, как не за самой нужной игрушкой в коллекции Альбеску. Раз уж даже хозяин не интересуется, то зачем обо мне волноваться кому-то из охраны? Куда я денусь?
Что ж, это было не так.
Я вновь сбежала в день первого представления.
Правда, не успела даже сменить город – попалась в руки тем громилам.
– Вот и все, – сказала я, закончив рассказ. – Вот откуда я знаю Нику Альбеску. Именно поэтому я не могу обратиться к арбитрам. Я сама заключила сделку, добровольно отдала себя в услужение, а значит, я – его собственность. Все, что они сделают, – вернут вещь обратно хозяину.
– В твоей истории нет ничего такого, что следовало бы так долго скрывать, – пожал плечами Платон.
– Видимо, ты никогда не прятался, боясь за свою шкуру. В прямом смысле слова, потому что Нику способен разрезать кожу на лоскуты и сшить наживую ржавой иголкой. Чем меньше существ знает правду, тем больше у меня шансов спастись, когда Нику подберется ко мне в следующий раз. – Я бессильно спрятала лицо в ладони.
– Через барьер он не пройдет, – напомнил Платон. – Да и, кроме меня, никто не знает, где ты находишься. Считай, что ты под защитой арбитров.
Правда, сказав это, он закусил губу, будто вспомнил о чем-то, что противоречило его же словам.
– Твой брат меня видел.
– Не тебя, а смутный силуэт в костюме врача, – улыбнулся Платон. – Постарайся не надевать костюмы, и это его видение вообще не будет связано с тобой. Кстати, а вот и брат. Как вовремя. Неужели представление уже закончилось?
Платон глянул на жужжащий мобильный телефон и ответил веселеньким тоном:
– Алло-алло. Слушаю.
Правда, громогласный рык на том конце заставил его резко посерьезнеть.
– Извини, – шепнул мне Платон, взглядом показывая на телефон, и добавил громче: – Дит, я во дворе, тут никакая связь. Погоди. Дай войду в дом… Да не ори ты. Я тебя все равно не слышу.
Понятно, погружать меня в свои дела Платон не собирался. Оставалось надеяться только на то, что потом он расскажет мне все, что может касаться Альбеску или лично меня.
На большее я даже не рассчитывала.
* * *
Дитрих не стеснялся в выражениях, как и в описаниях того, что сделает с Платоном, если тот специально заманил его в бродячий театр. То, что Платон понял, выслушав разъяренного брата, ему очень не понравилось. Театр представлял угрозу, в которую Дит чуть не влип сам. Точнее, его жена и их нерожденный ребенок.
Впутывать в передрягу семью Дитриха Платон не собирался, даже в мыслях не было. Если бы он знал о возможной опасности – никогда бы не заставил их пойти на это представление. Между тем правду выдавать тоже нельзя. Не скажешь же про Марьяну, которая невероятным образом пролезла через защитный барьер.
– Я клянусь, что просто увидел рекламу «Семи грехов», – гнул свою линию Платон, в уме просчитывая, чем может обернуться сегодняшний визит Дитриха в цирк к Альбеску. – Прости, что так вышло. Я не знал, даже не подозревал весь масштаб опасности. Орочьи боги, да что могло произойти в каком-то цирке? Дит, честное слово! Я бы никогда не отправил тебя в самое пекло.
Он заперся в некогда отцовском кабинете. Кабинетов в доме было много, но этот отец любил особенно. Тот и правда выгодно отличался от остальных. Большой, светлый, с множеством книжных полок. Правда, даже здесь Платона не покидало ощущение, что ты сидишь в музее и не можешь касаться вещей – ибо они старинные и хрупкие.
– С каждым разом я все меньше верю твоим клятвам. До этого о цирке ты прочитал в отцовских записях, да? – спросил Дитрих почти мирным тоном, но Платона им было не обмануть.