Страница 2 из 21
Лукка зажмурился, но темнота под веками не спасла его. Он почувствовал первое прикосновение холодной стали к основанию плоти. А в следующий миг мир для него перестал существовать, взорвавшись чистой, первобытной болью.
Врач резал хладнокровно и быстро. Тюремный наркотик не справился с шоком такой силы, Лукку подбросило бы на столе, если бы не кожаные ремни и тяжелые руки стражников. Его грудь выгнулась дугой, сухожилия на шее натянулись до предела, а из горла вырвался не человеческий крик, а утробный, задушенный хрип — челюсти были судорожно сжаты, но долго он так не смог и закричал, но на это абсолютно не обратили внимание. Темная, густая кровь мгновенно хлынула фонтаном, заливая руки врача, бедра Лукки и стекая по кожаным краям стола в подставленное медное ведро. Звук падающих в металл тяжелых струй крови — кап-кап-кап — отозвался в сознании Лукки набатным звоном.
— Вот самое паршивое, когда орут, — усмехнулся один из северян. — Потом в ушах звон, как от колокола, от 10 таких плаксивых дворянчиков.
— Щипцы! Живее! — крикнул врач, теряя былую невозмутимость. Кровь хлестала слишком сильно.
Второй северянин, даже бровью не повел на эту небольшую суматоху врачей, — ну ничего, — похлопал по плечу товарища — еще немого, годик-два, как говорит начальник, — он посмотрел на пах и усмехнулся, — и ничего не останется. Ха! Понял шутку.
Инструменты со звоном ударились друг о друга. Врач скользкими от крови пальцами полез прямо внутрь развороченной, зияющей раны. Лукка ощутил это как шевеление раскаленных углей у себя в тазу. Хирург нащупал пульсирующие концы перерезанных артерий, зажал их железными клеммами и принялся торопливо, грубо перевязывать их толстыми льняными нитями. Один узел, второй, третий. Кровотечение замедлилось, сменившись тяжелым, тягучим подтеканием, но времени на аккуратные швы у тюремных медиков не было. В нижних тюрьмах ждала следующая партия дворян.
— Да понял, понял, надо этого наверх побыстрее, — северянин слегка размялся, даже пару раз присев, — шея затекает и спина болит их постоянно так таскать. — Лукка на его памяти был то ли 32, то ли 38 человеком за все время, и их дерганное поведение перед столом сначала раздражало, а потом стало механическим, но по итогу, после всего, они их выдворяли, а там уж как боги решат.
— Забивай её, — коротко бросил врач ассистенту, вытирая окровавленные руки об подол кожаного фартука.
Лукка лежал, едва дыша, его сердце совершало судорожные, редкие толчки. Ему казалось, что из него вместе с кровью вытекла сама жизнь. Между ног осталась лишь пылающая, пустая воронка.
Ассистент подскочил к столу с лотком, полным серой, грубой ветоши (корпии). Он начал послойно, с силой утрамбовывать эти сухие тряпки прямо внутрь открытой, сочащейся раны Лукки, чтобы они впитывали кровь и давили на сосуды изнутри. Лукка хрипел, его пальцы судорожно скрючились на кожаных ремнях стола.
Затем между ног парня пропустили толстый холщовый бинт, подняли его таз и намертво, до хруста костей затянули Т-образную давящую повязку вокруг талии. Повязка получилась каменной, распирающей. Она намертво зафиксировала бедра Лукки в полусогнутом положении. Никаких трубок оккупанты вставлять не стали — их не волновало, как он будет мочиться и выживет ли вообще завтра. Главное — прямо сейчас он не истекает фонтаном.
Железные пряжки ремней с лязгом расстегнулись. Лукка попытался остаться лежать — его тело было ватным, голова кружилась от кровопотери и слабой дозы опиума, а в паху разгорался настоящий пожар. Но оккупанты ждать не собирались.
— Давай, вставай. Дело сделано, — прикрикнул один из конвоиров, хватая его за шиворот рубахи и бесцеремонно сдергивая со стола.
Лукка рухнул бы на плитку, если бы солдаты не подхватили его под мышки. Они накинули на его голое, дрожащее тело порты, кое-как завязав их на поясе поверх толстой, выпирающей повязки. Его буквально поволокли по коридорам лазарета, но не вниз, в камеры, а вверх — по крутой каменной лестнице, ведущей к выходу из цитадели.
Каждая ступенька вверх была для Лукки отдельным кругом ада. Солдаты не церемонились: они почти полностью тащили его на себе, а его сапоги с глухим стуком бились о каменные края ступеней. От этих толчков узлы на перевязанных артериях внутри паха натягивались, и сквозь серую ткань повязки и домашних штанов начала стремительно проступать темная, теплая кровь.
Тяжелая дубовая дверь тюрьмы распахнулась, и Лукку ослепил яркий дневной свет. Его вытащили на крыльцо комендатуры, прямо на глазах у редких, испуганных прохожих.
Один из северян с ухмылкой сунул Лукке в карман ту самую серую бумагу с его подписью — официальное свидетельство о том, что он «помилован» и добровольно согласился на процедуру.
— Ну всё, дворянчик. Ты чист перед новым законом. Свободен. Иди домой к своей девке, теперь ты для нее безопасен, — хохотнул солдат.
Они одновременно разжали руки. Лукка, лишившись опоры, покачнулся, сделал два нелепых, утиных шага по ступеням крыльца, не в силах свести бедра из-за огромного комка окровавленной ветоши между ног, и кубарем покатился вниз, на грязную брусчатку площади.