Поглоти меня

Подавляю очередную дрожь.

— И это то, чего ты хочешь? Хочешь тела, чтобы доказать, что эти женщины были сожжены заживо в огне, устроенном толпой их собственных соседей? — Огонек в его глазах заставляет податься вперед. — Что? Я что-то упускаю?

— Ну...

— Эзра, что?

Он заговорщицки оглядывается по сторонам, понижает голос и пододвигается на стуле ближе.

— Что ты знаешь о ведьмовстве, Берди?

Господи, опять двадцать пять. Меня теперь каждый день будут об этом спрашивать на этом сумасшедшем острове?

— Это не моя специализация.

— Нет, но зато моя, — говорит он с всё расширяющейся улыбкой. — У меня степень магистра магии и оккультных наук Эксетерского университета. В аспирантуре я делал сравнительное исследование захоронений женщин, обвиненных в колдовстве. А большая часть недавних работ посвящена судам над ведьмами в Новой Англии. Если эти женщины были настоящими ведьмами, уверен, мы найдем тому подтверждение в их могилах.

— Погоди — настоящими ведьмами? Что это вообще значит?

Он отмахивается, явно торопясь объяснить.

— Не зацикливайся на семантике. Я о том, что верю: они сами считали себя ведьмами. И люди, которые их убили, несомненно верили, что они ведьмы. Знаешь, как хоронят ведьм, Берди?

— Нет...

— В Эссексе нашли женщину, в чей труп вбили железные заклепки, чтобы удержать ее в земле.

Морщусь.

— Эзра...

— Другую похоронили под огромным валуном. Еще одну сковали железными цепями. Но всех этих женщин хоронили общины, обвинившие их в колдовстве, люди, которые боялись их и их силы.

Кажется, до меня доходит.

— Значит... думаешь, эти захоронения в Хоумвуде будут в чем-то другими? Считаешь, раз семьи хоронили их тихо и тайно, ты найдешь в могилах что-то еще?

Он кивает.

— Верно.

— Что именно?

Улыбка озаряет всё его лицо, когда он подается вперед.

— Гримуары.

По рукам пробегает резкий холодок.

— Гримуары? Зачем хоронить с этими женщинами книги заклинаний?

— Гримуары — это священные записи магии ведьмы, часто полные заклинаний, уникальных только для нее. Иногда гримуар сохраняется ковеном ведьмы или ее семьей и передается из поколения в поколение. Но похоронить ведьму с ее гримуаром считается знаком уважения, возможностью позволить ей забрать магию с собой в загробную жизнь.

Предупреждения Джаспера о том, что Эзра — расхититель гробниц и охотник за сокровищами, наконец-то обретают смысл. Он буквально ищет тела, чтобы забрать то, что с ними похоронено. Через призму археолога это просто работа. Но глазами скорбящего члена семьи? Понимаю, почему семьи так ненавидят этот проект. И почему Джаспер хочет его остановить.

Лицо Хоу светится предвкушением и надеждой.

— Только представь, Берди. Мы не просто сможем неопровержимо доказать, что эти женщины — те самые основательницы, казненные по подозрению в ведьмовстве, что сделает их убийства первыми в своем роде на этом континенте. Мы сможем доказать, что ведьмовство действительно практиковалось здесь, в колониях. Я верю, что эти женщины были настоящими практикующими ведьмами. Представь, какое значение их гримуары могут иметь для углубления нашего понимания ведьмовства семнадцатого века в Америке.

В голове гудит, как в пчелином улье.

— Так... тебе нужны тела, чтобы доказать, как они умерли... и гримуары, чтобы доказать, как они жили?

Он сияет.

— В точку. Берди, ты всё поняла.

— И ты рассказал «Рейвен Хилл Групп» свою теорию, да? Поэтому они согласились поддержать тебя, имея на руках столь шаткие доказательства? Потому что думают, будто ты откопаешь какой-то святой Грааль, который откроет новые горизонты в изучении раннего американского ведьмовства?

Он улыбается так, словно хранит секрет.

— Скажем так, они верят.

Боже, какой же это бардак. Он ведь должен быть моим руководителем, так? Почему тогда чувствую себя единственной взрослой?

— Послушай, очевидно, ты горишь этим проектом... но похоже, комиссия по этике прикроет тебя задолго до того, как ты вообще доберешься до раскопок тела. Или гримуара. Ты сказал, они дали тебе всего неделю...

— Да, именно поэтому мне и нужно найти дневник! От него зависит всё, Берди.

— Ладно, ну... и где он?

— Я не знаю, — со стоном отвечает он. — Я перерыл эти архивы вверх дном в поисках. Тут-то в дело вступаешь ты.

— Я? И что, черт возьми, я должна делать?

Он хватает меня за спинку стула, не давая отъехать.

— Ты найдешь его для меня. Он здесь, Берди, я знаю это.

Сбитая с толку, оглядываюсь.

— В архиве?

— Нет, на острове. На твоем месте я бы начал с Мерси Бартлетт. Она владелица «Карусели», того маленького антикварного магазинчика по соседству с «Шалфеем и солью».

Напрягаюсь, вспоминая строгую женщину с резким каре и полуприкрытыми глазами, так напоминающую сову.

— Почему Мерси...

— Она единственный ребенок Уильяма Бартлетта, — произносит он, не дав закончить фразу. — Любые семейные реликвии теперь должны быть у нее. Готов поспорить на что угодно, дневник у нее.

Ну конечно. Бартлетт. Я и сама должна была догадаться. На таком крошечном острове любой человек с той же фамилией считается родственником, пока не доказано обратное. И разве в пятницу за ужином с Фиби я не познакомилась с Руби Дент? Руби и Мерси представились кузинами. Всё это время ответ был прямо у меня перед носом.

Я смотрю на Эзру.

— Почему бы тебе самому не попросить у Мерси дневник? Назови это пожертвованием историческому обществу.

Он смеется.

— Ты до сих пор не поняла? Берди, семьи Первой Пятёрки меня ненавидят. А мой проект ненавидят ещё сильнее. Они считают, что мне вообще не следует задавать вопросы и лучше оставить всё как есть. Но история принадлежит всем. Они не вправе прятать от остальных те страницы истории острова Берр, которые им не хочется показывать. Это несправедливо. И это не правда.

— Возможно, они просто не доверяют твоим намерениям, — как можно мягче предполагаю я. — Знаешь, как люди могут реагировать на человеческие останки. А это их живые потомки. У них в любом случае было бы свое мнение. И весьма категоричное. Мы должны уважать это и идти им навстречу, как только можем, верно?

Эзра снова стонет.

— Да, знаю. Слушай, я сжег все мосты с этими людьми много лет назад, почти сразу, как занял пост директора. Им не нравится ни одна версия истории, которую они не могут контролировать. Для них я — совершенно непредсказуемый элемент. Но ты? Коллега-исследователь, понимающая важность того, чтобы рассказать все истории, даже самые сложные?

— Ценю твой энтузиазм, Эзра. И даже понимаю твою логику. Но подобные вещи не особо внушают доверие. — Указываю на светящийся экран компьютера.

Он виновато кивает.

— Знаю, Берди. Я здорово забежал вперёд. Не спорю. Но я также знаю, что прав. — Его взгляд становится жёстче, и он подаётся ко мне. — Разве с тобой никогда не бывало такого, что ты чувствовала что-то всем своим существом и просто знала: это правда?

Я ничего не отвечаю, и он продолжает гнуть свою линию.

— Эти женщины просто ждут нас в тех лесах. Четыреста лет назад их заставили замолчать. Сожгли заживо. Они были учительницами, Берди. Фермершами. Акушерками. Помогали своим соседям. И эти же самые соседи ополчились против них. Они заслуживают права голоса. Заслуживают быть услышанными. Поможешь мне найти их? Поможешь вернуть им голоса?

Черт, неудивительно, что Фиби так нравится этот парень. Может, он и административная катастрофа, но страсти ему не занимать. Я немного расслабляюсь, оглядывая этот сверкающий архив. Трудно балансировать между двумя сторонами. Хоу прав. История принадлежит всем — и те части, что нам нравятся, и те, что хотелось бы скрыть. Но обсуждать историю как упорядоченный набор фактов — опасно. Слишком многое в истории — лишь наша интерпретация. Как сказала вчера Горти: важно, кто именно рассказывает эти истории.