Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 77 из 118

— Потому что...

— Ты не доверяешь мне? Или вообще никому? — Я вопросительно выгнула бровь.

— Я доверяю тебе больше, чем женщине, на которой был женат, — мгновенно парировал он убийственным тоном.

Скрестив руки на груди, я не сводила с него глаз.

— Даже не знаю, хорошо это или плохо, Джеймсон.

Он запустил пальцы в волосы, словно обсуждение его проблем с доверием было самым раздражающим моментом за весь день.

— Господи, у меня сегодня нет на это времени.

— Ну и когда же у тебя появится время обсудить мое будущее здесь, с твоей дочерью и моими подругами, а?

— Никогда, потому что у тебя не должно быть с ними никакого будущего!

— Потому что я не часть вашего мира. — Это был не вопрос, а утверждение.

— Ты не должна втягиваться во все это и страдать, Мия! Не должна подвергаться опасности из-за меня! — почти проревел он, но я проигнорировала вспышку гнева.

— И что с того? Значит, твой ответ — нет?

Джеймсон подскочил и принялся ругаться, снова и снова проклиная меня и ту жизнь, которую вел, а затем резко развернулся, подошел вплотную и уперся руками в матрас по обе стороны от меня.

— Ты этого хочешь?

Я даже не запнулась.

— Да.

— Думаешь, ты готова? — Он сверлил меня взглядом, выискивая слабость.

А их у меня хватало. Любая моя сильная черта выросла из тех мест, где я была сломлена.

— Кто-то однажды сказал, что я не готова, и я возненавидела его за это, — призналась я.

— Кто? — Брови Джеймсона сошлись на переносице; казалось, он оскорбился за меня.

Усмехнувшись, я напомнила:

— Ты вел себя так, будто я не готова быть няней для Фрэнни и мне нужна помощь, Джеймсон. Забыл?

Он вздохнул, после чего отстранился и сел рядом.

— Ты возненавидела меня за это?

— Нет, потому что это было обоснованно. — Сделав глубокий вдох, я посмотрела в окно и тихо произнесла: — Но когда мой тренер по теннису в колледже заявил нечто подобное, я возненавидела эти слова. Это означало, что никто в меня не верит, и мне придется верить в себя и доверять себе больше, чем кому-либо другому.

— Мия... — Он взял мою ладонь в свою. — Я хочу услышать историю целиком.

Я кивнула, осознав, что тоже хочу рассказать; хочу, чтобы он понял: я доверяю ему полностью, и он может ответить мне тем же.

— Я начала играть в теннис рано. Получалось достаточно хорошо, чтобы родители вкладывали деньги в тренировки вплоть до старшей школы. Мы нашли потрясающего тренера. Он приходил на семейные ужины, сблизился со всеми нами. И он действительно был хорош, честно.

Джеймсон нахмурился, словно не понимал, к чему ведет рассказ, но уже знал, что ему это не понравится. Он погладил большим пальцем костяшки моих пальцев и осторожно произнес:

— Продолжай.

— В старших классах я вышла на уровень штата, поговаривали даже, что в перспективе смогу тренироваться для Олимпийских игр... Когда на первом курсе колледжа я порвала медиальную связку, родители были раздавлены. Друзья семьи вращались в теннисных кругах, мы столько всего вложили, и одно неверное движение заставило слишком многих потерять веру, надежды и мечты. Но тот тренер... — Я покачала головой с грустной улыбкой. — Он их успокоил. Сказал, что все будет бесплатно, он проявит максимум внимания, применит все свои хитрости и сделает меня еще лучше, чем раньше. И я поверила ему. Доверилась. Он тренировал меня много лет, прежде чем начал приставать прямо в раздевалке, когда я еще ходила в гипсе.

При вдохе дыхание дрогнуло; я наблюдала за тем, как в глазах Джеймсона вспыхивает пламя.

— Мия. — Его голос звучал тихо, но не от сочувствия, а от ярости. — Милая Мия, мне нужно его имя.

По щеке скатилась одинокая слеза.

— Ты так легко мне веришь, — со смешком прошептала я.

Этот мужчина знал меня всего месяц, но принимал мои слова за чистую монету так, как никогда не делали родители.

— Жаль, что мы не были знакомы в то время.

— Мы знакомы сейчас. Назови его имя. — Его голос был мягким, словно Джеймсон пытался аккуратно вытянуть из меня ответ.

Смахнув слезу и выпрямившись, я ответила:

— Имя не имеет значения. Значение имеет история. Моя история. — Я специально сделала на этом акцент. — В первый раз, когда он распустил руки, я отмахнулась и постаралась убедить себя, что это разовая оплошность. И какое-то время он действительно больше не пытался. Но все, что было потом, даже его ладонь на моей пояснице, казалось неправильным.

— Все его прикосновения были неправильными, раз ты так их воспринимала, Мия.

Эта уверенность в голосе подействовала как бальзам на рану.

— Сейчас я это понимаю. Но тогда я была растеряна. Мне хотелось ему доверять. Он годами втирался ко мне в доверие, ещё с тех пор, как я была ребёнком. Когда он снова попытался ко мне приставать, трогая там, где я не хотела, чтобы ко мне прикасались, я была настолько раздавлена, что всё рассказала маме. Но её недоверие окончательно выбило меня из колеи. — Я откинула кудри назад, будто вместе с ними могла отогнать и воспоминания о том тёмном периоде своей жизни. — Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что она всё-таки мне поверила. Она стала покупать мне более закрытую одежду и старалась чаще быть рядом, когда он находился поблизости. Наверное, так она пыталась защитить нашу репутацию… и меня.

Джеймсон вскочил и принялся мерить комнату шагами. Напряжение, исходившее от него, ощущалось почти физически. Он был человеком действия, а прошлое не давало ему возможности что-либо изменить здесь и сейчас. Наконец он снова сел. В его голубых глазах полыхала такая ярость, что, когда он посмотрел на меня, по коже пробежал холодок.

— Того, что сделала твоя мать, было недостаточно, — прорычал он. — Она защищала не тебя. Она защищала собственную гордость и свою репутацию. Назови мне его имя.

Я погладила его по бедру, и сердце словно окончательно раскрылось, позволяя всему, что я так долго прятала внутри, вырваться наружу, потому что я знала: он выслушает меня, поверит мне и не оставит одну.

— Конечно, ты хочешь узнать его имя, Джеймсон. Но мне не нужно, чтобы ты что-то делал, хорошо? Наверное, тогда мне это было нужно. Но мои родители никогда не шли на конфликт, понимаешь? Для мамы её гордость и желание не выносить сор из избы оказались важнее моего душевного здоровья. — Я подняла руку, останавливая его, прежде чем он попытался меня утешить. Теперь мне это было уже не нужно. — Мне становилось всё лучше и лучше, Джеймсон. Я даже добралась до чемпионата нашего округа… а потом снова порвала связку.

Его глаза расширились.

— Нет.

Я пожала плечами.

— Наверное, просто не повезло. Тогда, после нескольких месяцев реабилитации, он твердил, что я ещё не готова. Снова и снова повторял одно и то же: не готова, не готова, мне нельзя доверять своему чутью, потому что он знает лучше. — Я невольно содрогнулась, вспомнив его голос. — А в тот день, когда я сказала, что мне плевать на его слова, что я готова и буду слушать только себя, он провёл рукой по моему бедру всё выше, выше и выше. И… я уволила его на месте. — Я поморщилась от этого воспоминания. — Я встала и попыталась доковылять до двери раздевалки. Она оказалась заперта.

— Вот почему ты так ненавидишь, когда тебя запирают… — Он сжал переносицу, желваки заходили на скулах, словно он из последних сил пытался не сорваться. — Господи. Мне не следовало надевать на тебя наручники и…

— Джеймсон… — Я провела пальцем по его шее, скользнула к подбородку и приподняла его лицо, заставляя посмотреть мне в глаза. — Теперь хоть на несколько дней свяжи меня и держи в плену, как заложницу, и меня это не напугает.