Семь футов под килькой

Через полчаса мы с другом уже шагали по проселку, на ходу обсуждая варианты транспортировки инструмента в именьице. Я предлагала не выпендриваться и попросту перенести рояль на руках, а Петрик думал, что можно попробовать катить его, как тачку, на двух уцелевших ногах, оснащенных колесиками.

– Я погуглил: такой рояль, как наш, только целый, весит примерно триста кило, – рассуждал он, – а без начинки, я думаю, килограммов двести…

– Начинка! – Я остановилась и хлопнула себя по лбу.

– Комары? Уже? – встревожился Петрик и застегнул рубашку под горло.

– Не комары, – успокоила его я. – Просто я вспомнила про парня, который лежал в рояле. Ты не думаешь, что это из-за него за нами слежка?

– Не вижу серьезных оснований для подобного предположения. И слежки тоже не вижу! – Петрик демонстративно огляделся, покрутившись вокруг своей оси.

– Эй! Эй! Мы здесь! – Эмма на свалке, к которой мы уже приблизились, неправильно понял Петриково кружение и запрыгал, замахал руками, как Робинзон Крузо при виде паруса.

– Кто – мы? – уточнила я, подходя поближе. – В рояле еще кто-нибудь нашелся?

Мало ли что. Это ведь очень странный рояль. Может, он такой… рояль-самобранка. Как ни откроешь – там сюрприз.

– Я не проверял! – Эмма встревожился, приложился к роялю ухом, деликатно постучал костяшками пальцев и прислушался.

Я подергала крышку – она была все так же заколочена.

– В именьице посмотрим, в приватной обстановке, – решил за всех Петрик. – Ну-ка, беремся и пробуем эту гробину поднять… Ы-ы-ы… Нет, тяжеловато будет.

– А катить по дороге рояль не получится, у него ножки не достаточно широко расставлены, они не впишутся в колеи, – рассудила я.

– Вот потому-то я принес это! – Эмма указал на пестрое полотнище, брошенное к ногам рояля.

– Это же скатерть.

– Клеенчатая! То есть скользкая! И достаточно большая. – Братец засуетился, разворачивая просторную скатерть. – Теперь так: аккуратно, чтобы не уронить, переворачиваем инструмент, укладываем его крышкой вниз и тащим по травке к себе в именьице.

– Отличный план, – одобрила я.

– На раз – переворачиваем! На два – взяли! – командовал Эмма.

– Картина Репина «Бурлаки на Волге»! – поморщился Петрик, но тоже впрягся.

Скатерть оказалась прекрасным средством для транспортировки рояля! За четверть часа мы бодро, со свистом, переместились со свалки к именьицу. Там пришлось немного попыхтеть, потому что ворота уже сто лет не открывались и их створки снизу крепко оплели вьюнки. Но Эмма сбегал в сарайчик за тяпкой и лопатой, и мы справились – затащили скатерть с роялем во двор.

– Надо бы его перевернуть, – сказал эстет Петрик. – Сейчас у него вид не товарный.

Лежащий вверх ногами рояль на скатерке напоминал завидную добычу охотников – скажем, большого черного иберийского кабана. Даже очень большого. И весьма давно уже заваленного, а потому окоченевшего до деревянной твердости.

Мы перевернули его, поставив на ножки рядом с другим шедевром деревянного зодчества – будкой уличного туалета. Примчался Брэд Питт, залез под рояльное брюхо и радостно скалился оттуда, как типичный новосел.

– Если не продадим – оставим тут как оригинальную собачью конуру, – пошутила я.

Но уже через полчаса после того, как мы разместили на «Авито» предложение о продаже «старого концертного рояля, не подлежащего ремонту», объявился первый покупатель. Его встретил и принял Эмма – он по собственной инициативе взялся за новую для себя роль продажника. Мы с Петриком незаметно наблюдали за процессом с качельки в углу двора.

Мужчина в бейсболке с непроглядной трехдневной щетиной, приехавший на дорогом внедорожнике, из-за потрепанного внешнего вида инструмента вроде бы не смутился. Но сразу же попросил открыть крышку и, заглянув под нее (мы заранее позаботились вытащить гвозди), явно расстроился и от покупки отказался. Видно, все-таки надеялся, что инструмент можно будет починить и использовать по прямому назначению. А как его починишь, если невредимым остался только корпус?

Дождавшись, пока Эмма проводит несостоявшегося покупателя, мы сели пить чай с галетами, вареньем и тушенкой. У нас в именьице всегда есть стратегический запас готовых к употреблению продуктов длительного хранения – эту добрую традицию еще прабабушка Зина завела.

Ненасытный Эмма, слопав банку тушенки и вознамерившись перейти к десерту, принюхивался и оглядывался.

– Что ищешь? – спросила я.

– Булочки? – Братец с подозрением поглядел на меня. – Или вы их съели уже, а я и не заметил? Пахло же булочками – ванилью или корицей… – Он смешно зашевелил носом, вынюхивая соблазнительные ароматы.

Петрик не удержался – захохотал и замахал руками на Эмму-вынюхивателя, стирая салфеткой слезинку.

– Булочки… ха-ха-ха… бу-улочки… Я бы даже сказал – конкретные такие булки, размера икс-икс-эль, если не больше!

– Ты это о чем? – уточнила я, кроша галету в розетку с вареньем.

Не дожидаться же милостей, то есть булочек, от природы. Кто хочет десерт, должен сделать его себе сам!

– Ванилью пахло от сдобного толстячка, – объяснил дружище. – Я затрудняюсь определить парфюм, но это точно не «Спешл фо Джентльмен Ле Галион» – там ваниль исключительно в шлейфе и нет животной брутальности, только спокойная мужественность в стиле Пирса Броснана. Может, «Эскапад а Бизанс Олибр»? Там как раз есть такой сладковато-медовый гелиотроп с ванилью…

– То есть булочками пахло от того мужика? – догадался Эмма.

Он вздохнул и попытался стянуть у меня из-под руки розетку с самодельным десертом. Как же!

Я шлепнула нахала по руке:

– Сам себе сделай сладкое!

– Не могу, печенья больше нет.

– Была же целая пачка!

Я посмотрела сначала на столе, потом под ним. Печенья уже не было. Брэда Питта тоже. Из-под рояля доносилось торопливое чавканье.

– Ну, если больше ничего не осталось, мы, пожалуй, пойдем, – вставая из-за стола, сказал Петрик, как Винни-Пух. – Мелкий, ты моешь посуду и ждешь других покупателей. А мы с Люсей идем на речку и будем там загарать, потому что скоро уже можно будет носить шорты, а у нас ноги бледные, как поганки.

До реки от именьица рукой подать, достаточно пересечь дорогу и пустошь, заросшую ивняком да осокой – и вот он, берег. Мы с другом устроились на мостках: я улеглась на принесенное с собой полотенце, а он просто встал – руки в боки, подбородок вверх – лицом в зенит и медленно крутился вправо-влево. Почему-то Петрик думает, что так он лучше загарает. Наверное, ассоциирует себя с курицей в гриле.

Солнышко припекало уже по-летнему, а комары за стремительной сменой сезонов не поспевали. И все было бы прекрасно, но журчание близкой воды неприятно напоминало об утонувшей Афанасьевой. Полежав некоторое время на спине, я перевернулась на живот, подперла подбородок кулаками и уставилась на Петрика.

– Что? – заволновался он. – Я уже красный? Сгораю?

– Не помню, чтобы ты когда-нибудь краснел, – сказала я честно, хотя и несколько о другом. – И в этой связи у меня вопрос: тебя совсем не волнует трагическая гибель Ольги Петровны?

– Кого? А-а-а… Дамы в розовом… Тебе как, честно ответить? Или так, чтобы ты не была шокирована?

– Понятно. Завидую твоей толстокожести. – Я снова перевернулась и села.

Совесть и интуиция, предчувствующая неприятности, пищали и кусались, вполне заменяя отсутствующих комаров. Я ассоциативно почесала пятую точку – неприятности почему-то вечно приходятся именно на нее – и потянулась к сброшенной одежде, чтобы достать из кармана мобильник.

Очень вовремя: в почту уже упало письмо от Олежека с коротким текстом «С тебя два косаря» и ссылкой на аудиофайл в облаке.