Дети времени

Холстен какое-то время смотрел на него, обдумывая услышанное – думая о долгой земной истории до падения, до обледенения. Его культура имела такое фрагментарное и неточное представление о предшественниках, которым они постоянно пытались подражать, – и неужели даже эти жалкие сведения теперь сводятся к нему одному – к тому, что осталось в голове одного старика? «Вся эта история, а если… когда я умру?..» Он не мог поверить, что в запланированном Карстом рае для выживальщиков у кого-то будет время для уроков истории.

Он содрогнулся – не от обычного осознания своей смертности, но ощущая, как громадные, невидимые массивы уходят в забвение, безвозвратно и неотвратимо. А потом мрачно повернулся к сообщениям, которые теперь ему выводил Альпаш.

Спустя какое-то время Холстен наконец в достаточной степени разобрался с дисплеем, чтобы понять, сколько там записей… а они, предположительно, были только малой частью всего объема. «Что Керн задумала? Может, просто совсем с катушек съехала».

Он открыл одно из сообщений, однако оно совершенно не походило на те передачи со спутника, которые он помнил по прошлому разу. И тем не менее… Холстен почувствовал, как его давно не использовавшиеся аналитические способности пытаются проснуться и что-то понять, выявляя сложность и повторяющиеся моменты. Он выполнил тот анализ и моделирование, которые поволяло предоставленное ему устройство. Это были не бессмысленные помехи – но и не сообщения на староимперском, который раньше использовала Керн/Элиза.

«Возможно, это шифр», – подумал он вслух.

– Тут есть и второй тип, – пояснил Альпаш. – Большая часть таких, но некоторые выглядят иначе. Вот.

Холстен прослушал выбранную запись: еще одну последовательность импульсов, но на этот раз ближе к тому, что он мог определить как сообщение.

– Но только вот это? Никаких сигналов бедствия? Никаких числовых последовательностей?

– Это… и их сколько угодно, – подтвердил Альпаш.

– Сколько времени у нас до того… до того, как все начнется?

– Не меньше тридцати часов.

Холстен кивнул.

– Найдется, что мне поесть?

– Конечно.

– Тогда оставь меня тут, и я посмотрю, найду ли там чего-то для Карста.

Альпаш направился на выход, и мгновение Холстен собирался остановить его, задать невозможный вопрос, который историкам не положено задавать в отношении предмета изучения: «Каково это – быть тобой?» Вопрос, на который никто не способен ответить, потому что для этого необходимо полностью выйти за пределы собственной системы координат.

С небольшой помощью от племени он смог прошерстить системы «Гильгамеша» и найти хотя бы часть своего электронного инструментария, чтобы попытаться расплести сообщения. Ему выдали необходимое и оставили работать. Ему показалось, что на корабле очень многие рожденные на борту и разбуженные сейчас готовятся к тому моменту, к которому вели жизни многих поколений – или многие столетия сна. Он был рад, что в этом не участвует. Здесь, в этом конце времен, классицист Холстен Мейсон был рад корпеть над какими-то непонятными передачами в бесплодном поиске смысла. Он не Карст. И он не Альпаш и ему подобные. «Стар – я стар, как ни посмотри». Стар – и в то же время, похоже, достаточно бодр, чтобы пережить и сам корабль-ковчег.

Он понял, что большая часть сообщений совершенно не понятна. Как правило, они были очень слабыми и, как ему казалось, отправлялись с планеты во все стороны – просто улетали в пространство.

Или, вернее, отражались от планеты. Не отправлялись, конечно же. Он заморгал, чувствуя непонятное беспокойство. Однако каким бы ни был их источник, они были настолько далеки от всего, что было ему знакомо, чтобы он даже усомнился в том, что это и правда сообщения в каком-то шифре или на каком-то языке. Только упрямое наличие некой структурности убеждало его в том, что это не какая-то естественная интерференция или просто белый шум.

А вот другие… они были более сильными – и недавний анализ племени заставлял думать, что они могут быть направлены в сторону подлетной траектории «Гильгамеша», словно Керн использовала планету как отражатель, чтобы посылать им какие-то непонятные тирады. Или на них кричит сама планета.

Или планета кричит?

Холстен потер глаза. Он слишком долго работает. У него начали появляться бессмысленные предположения.

Но вот эти передачи… сначала ему казалось, что это такая же бессмыслица, как и остальные, однако он сопоставил их со старыми записями отправлений со спутника и попытался поработать с ними таким же образом: изменяя расшифровки методом проб и ошибок, пока из белого шума внезапно не вынырнуло нечто вроде сообщения. Там были слова – или, по крайней мере, он внушил себе, что определил там слова. Слова на Имперском С – слова из истории, мертвый язык, получивший новую мутировавшую жизнь.

Ему снова вспомнился акцент Альпаша. Эти передачи выглядели почти так, словно кто-то там говорит на каком-то варварском варианте древнего языка, закодированном точно так же, как свои сообщения кодировала Керн, – на каком-то деградировавшем или эволюционировавшем древнем языке… или же это просто неудачная попытка этот язык освоить.

Это была настоящая работа для историка – просто чтение. Он смог почти забыть их общие проблемы и притвориться, будто стоит на пороге какого-то великого открытия, которое будет важным для всех. «А что, если это не безумный бред умирающего компьютера? Что, если это что-то означает?» Однако если это с ними пытается говорить Керн, то она явно потеряла почти все, чем была, – та женщина / машина, которую помнил Холстен, без труда добивалась понимания.

«Тогда что она пытается сказать сейчас?»

Чем дольше он слушал самые ясные из этих расшифрованных передач – тех, которые были отправлены прямо к подлетной траектории «Гильгамеша», – тем сильнее ощущал, что кто-то пытается говорить с ним через миллионы километров и гораздо больший разрыв в понимании. Он даже мог обмануть себя и решить, что эти обрывочки фраз складываются в нечто вроде связного сообщения.

«Не приближайтесь. Мы не хотим войны. Уходите».

Холстен воззрился на свои результаты. «Я это просто нафантазировал?» Ясности не было: передача была в плохом состоянии и совершенно не соответствовала прежнему поведению Керн. Однако чем больше он смотрел, тем сильнее убеждался в том, что это и правда сообщение и что оно предназначается именно им. Им снова запрещали приближаться, но на этот раз десятками разных голосов. Даже в тех местах, которые он не мог распутать, ему удавалось выделить отдельные слова. «Убирайтесь. Мир. Оставьте. Смерть».

Он не мог решить, что говорить Карсту.

В итоге он поспал ради ясности мыслей, а потом поплелся к капитану в рубку.

– Ты почти не успел, – сказал ему Карст. – Я запустил дроны уже несколько часов назад. По моим расчетам, часа через два они уже сделают свое дело… если его вообще можно сделать.

– Сожгут Керн?

– Угадал, на хрен. – Карст уставился на окружающие его экраны отчаянным взглядом, который совершенно не сочетался с той усмешкой, которую он приклеил себе на лицо. – Давай, Холстен, выкладывай.

– Ну… это сообщение, и оно предназначено нам: это я могу сказать достаточно уверенно.

– «Достаточно уверенно»? Ученый гребаный! – Но это было сказано почти добродушно. – Так что Керн, по сути, вынуждена бомбардировать нас детским лепетом, прося, чтобы мы ушли.

– Большую часть я перевести не могу, но те отрывки, которые удалось разобрать, можно отнести именно к этой теме, – подтвердил Холстен.

На самом деле он был недоволен своими результатами, словно в этом, последнем исследовании в своей карьере, сделал какую-то ученическую ошибку и провалился. У него были передачи: огромный массив материала для перекрестных ссылок – и его не оставляло чувство, что он вот-вот совершит прорыв и ему все станет кристально ясно. Однако прорыва так и не случилось, а теперь возвращаться к работе уже было некогда. Ему казалось, что он слишком привязался к тому, как все делалось в Старой Империи – точно так же, как это было всегда и со всеми. Если бы он подошел к этим сообщениям с меньшей предубежденностью, а не попытался втиснуть в рамки прежних переговоров с Керн, что он смог бы обнаружить?