Страница 88 из 91
– Я не стану скрывать от вас, – сказал он добродушно, – что решение Национального депозитного банка во что бы то ни стало добиться прекращения братоубийственной войны между крупными торговыми концернами сложилось под влиянием одного определенного, чисто житейского случая. То было посещение банка госпожой Мэкхит, сидящей здесь, среди нас. Она не говорила о коммерческих делах. Она говорила только о делах человеческих. Но слова ее так тронули нас – пожилые люди, тоже не лишены сердца, – что мы просто не могли поступить иначе и посетили ее оклеветанного мужа, безвинно томившегося в темнице. И во время этого посещения мы договорились обо всем, что привело нас к единению. Не трезвый деловой расчет, – и это мне хотелось бы подчеркнуть, как бы старомодно ни звучали мои слова, – не трезвый деловой расчет побудил нас искать выхода из тяжелого положения, но любовь.
Полли тоже встала. Более чем когда-либо напоминая зрелый персик, она произнесла нижеследующую краткую речь:
– Хотя и не принято, чтобы дамы произносили речи, – у нас ведь не любят, чтобы мы вмешивались в деловую жизнь, – я все же хочу сказать несколько слов о той радости, которую я испытываю при мысли, что я всегда прислушивалась к голосу чувства и никогда не колебалась в моей любви к мужу. Ведь мы, женщины, рассуждаем не так трезво, как цари творения, однако по моему примеру вы можете судить, что подлинная любовь тоже может привести к благополучному концу. Но для этого нужно, чтобы она была сильна и чтобы мы не обращали внимания на косые взгляды людей. Хитроумные планы, измышляемые нашими мужьями, быть может, и приносят пользу, что и говорить, но как часто мы, женщины, побеждаем оружием любви, хоть иной раз любовь эта и кажется безрассудной. Сколько раз мне приходилось быть свидетельницей того, как Мэк, этот холодный делец, отказывался от всего, ставил на карту всю свою карьеру, лишь бы не потерять меня, избранницу своего сердца… Не правда ли, Мэк?
Последним выступил Мэкхит:
– Дорогая жена, дорогой тесть, друзья мои! В общем и целом, я удовлетворен тем соглашением, к которому мы сегодня пришли после многочисленных недоразумений Я не скрою от вас: я происхожу из низов. Я не всегда сидел за таким столом, в обществе столь уважаемых людей. Я начал свою деятельность совсем маленьким человеком, в совсем другой среде. Но, в общем и целом, эта моя деятельность оставалась неизменной. Обычно удачливую карьеру человека приписывают его честолюбию либо какому-нибудь грандиозному, хитро задуманному плану… Признаюсь откровенно, такого плана у меня не было. Я постоянно стремился только к одному – избежать ночлежною дома. Мой девиз гласил: больной умирает, сильный борется. В конечном счете выбиваются только такие люди, как я. И тот, кто, выбившись, откажется от этого девиза, скоро неизбежно очутится внизу. Я держусь того же мнения, что и мой друг Аарон: экономика всегда нуждалась в людях моего типа. Есть люди, не способные извлечь из фунта, данного им провидением, ни малейшей прибыли. Я не хочу заниматься предсказаниями, но я думаю, что синдикат выполнит свой долг. Ясно одно: на том низком уровне, на каком в настоящее время находятся цены, они больше оставаться не могут. Я закончу возгласом: «Все выше и выше! Per aspera ad astra»[10] и «Никогда не оглядывайся назад!».
Когда господин Мэкхит произносил заключительные слова своей речи, присутствующие прониклись серьезностью момента. Все почувствовали, что он затронул главную проблему.
Они задумчиво осушили свои бокалы.
ФУНТ БЕДНЯКА
СОН СОЛДАТА ФЬЮКУМБИ
Солдат Фьюкумби также был в церкви Святой Троицы. С того дня, как он убил маклера Кокса, он появился на Олд Оук-стрит один-единственный раз. Бири тотчас же велел гнать его в шею.
В церковь Святой Троицы он пошел оттого, что надеялся как-нибудь подобраться к господину Пичему. Он знал, что господин Пичем имеет какое-то отношение к затонувшим кораблям. Но, конечно, ему не удалось к нему пробиться. И он остался слушать проповедь о десяти фунтах в церкви, где все-таки было тепло.
В последующие дни он болтался в районе доков, без крова, без друзей, скрываясь от полиции. Он опускался все ниже. О том, что ему предъявлено обвинение в убийстве Мэри Суэйер, он не имел ни малейшего понятия, так как не читал газет.
Холодным ноябрьским утром возле пекарни на Вест-Индиа-стрит собралась толпа.
Какой-то мальчишка схватил с прилавка каравай хлеба и бросился бежать. Пекари подняли крик, и прохожие пустились преследовать вора. Он бежал со всей скоростью, на какую были способны его маленькие ноги, но уйти далеко ему не удалось. На углу кто-то подставил ему ногу, он упал на тротуар, был схвачен, доставлен обратно в пекарню и вслед за тем уведен полицейским.
Толпа разбрелась, ругаясь.
Среди тех, кто преследовал мальчика, укравшего хлеб, был оборванец неопределенного возраста. Когда полицейский увел ребенка, он пошел по направлению к докам. Он знал там одно местечко, где можно было переночевать.
Точнее говоря) это был тот самый человек, который подставил мальчику ногу, вследствие чего мальчик упал. Он сделал это совершенно машинально.
Забравшись под мост, он достал из кармана нечто наполовину сгнившее, развернул бумагу, в которую оно было завернуто, медленно поел, скинул с ног опорки, шлепавшие на каждом шагу, приподнял камень, достал из-под него две газеты, сел, прикрыл газетами ноги, вытянулся, положил под голову куртку и обе руки и скорчился, стараясь занять как можно меньше места. Он заснул, и ему приснился сон.
После многих лет нищеты настал день триумфа.
Массы восстали, сбросили угнетателей, одним рывком освободились от утешителей – быть может, самых страшных своих врагов, – махнули рукой на все надежды и добились победы. Все изменилось с начала до конца. Подлость лишилась славы, полезное прославилось, глупость потеряла все свои преимущества, жестокость перестала приносить прибыль. Не в первую и не во вторую очередь, но все же вскоре после победы состоялся великий суд.
Всякому понятно, что это значит. Об этом суде говорилось постоянно; его ожидали с незапамятных времен; все народы рисовали себе картину этого суда в мельчайших подробностях. Кое-кто пытался отодвинуть его до скончания веков, но эта проволочка показалась подозрительной – народы ни за что не хотели ждать так долго. О том, что суд состоится только тогда, когда погаснет всяческая жизнь, не могло быть и речи, так как он ведь означал начало жизни. Покуда не свершится этот суд, вообще нельзя говорить о настоящей жизни.
И вот настал день суда.
Тот, кому это снилось, был его председателем. Поста этого он, разумеется, добился только в результате ожесточенной борьбы, так как огромная толпа претендентов с дикими воплями и криками, нанося друг другу побои, добивалась почетного места. Но так как никто не может запретить спящему побеждать кого вздумается, наш друг стал председателем грандиознейшего в истории человечества суда, единственно необходимого, всеобъемлющего и справедливого.
Ему было дано право призвать к ответу не только живых, но и мертвых – всех, кто когда бы то ни было словом или делом причинил вред слабым и беззащитным.
note 10
Через тернии к звездам (лат.).