Страница 51 из 91
Снизу, из комнат, раздался звонок. Толстая баба поставила утюг на маленькую чугунную подставку, накинула ситцевый пеньюар и вышла к гостю. Через пять минут она вернулась, послюнила палец, проверила, достаточно ли еще горяч утюг, и вновь принялась гладить.
– Мэри Суэйер, надо думать, не твоя работа, – сказала она, как ему показалось, презрительно.
– А что? – спросил он, внимательно посмотрев на нее.
– Мы решили, что ты теперь такими делами гнушаешься.
– Кто решил? – с интересом спросил Мэкхит.
Толстая баба успокоила его:
– Не надо волноваться, Мэк. Мало ли что болтают.
Мэк обладал превосходным чутьем. Он почувствовал, что в воздухе пахнет гарью. Внезапно его охватило отвращение.
Сидя в грязной кухне и молча наблюдая за толстой бабой, которая не переставала гладить, он задумался над своим положением так глубоко, как давно уже не задумывался.
Почва, на которой он столько лет стоял и боролся, с некоторых пор начала ускользать из-под ног. Этот сброд, поставлявший ему товары, не хотел подчиняться его моральному авторитету.
Мэк внезапно вспомнил целый ряд характерных мелких черточек, на которые он на протяжении нескольких недель почти не обращал внимания. Тогда-то и там-то его категорические и тщательно продуманные распоряжения не были выполнены с достаточной точностью; а потом верхушка организации пыталась скрыть от него допущенные ею небрежности. В частности, после прекращения «закупок» ему приходилось слышать – от того же Груча – о «недовольстве» внизу. Этот сброд не годился для широко задуманных операций.
А теперь еще вдобавок выяснилось, что О'Хара просто игнорирует важнейшие распоряжения.
Да и вообще поведение О'Хара с некоторых пор изменилось. Сегодня он потребовал, чтобы доверенность была выдана ему. А когда ее получила Полли, он не очень настойчиво возражал. Почему?
Горячая волна недоверия неожиданно захлестнула Мэкхита.
«Полли! – подумал он. – Что у них там такое, у Полли с О'Хара? Полли получила доверенность. А что она с ней будет делать?» И вдруг он понял, почему его с самого начала так мучило то, что произошло, когда они возвращались домой с пикника на Темзе.
«Женщина, позволяющая так с собой обращаться при поверхностном знакомстве, – сказал он себе с горечью, – вообще не может быть настоящей подругой мужчины на жизненном пути. Она чрезмерно чувственна. А ведь это дает себя знать не только в эротической области, на в первую очередь, как оказывается, в деловой. Что она будет делать с доверенностью своего законного супруга, если она не отвечает за собственные ноги? Вот тут-то и выясняется, какое серьезное значение имеет верность жены».
Как быстро оба они примирились с его предстоящим отъездом! Ни намека на «ятакпотебебудускучать». Еще бы! Ведь она – рассудительная женщина. Спасибо за такую рассудительность!
Окончательно расстроившись, Мэкхит встал и поплелся в «канцелярию». Это был ряд довольно просторных комнат с жесткой конторской мебелью, маленькими столиками, на которых лежали папки, и обыкновенными диванами; комнаты сдавались и без дивана – в этом случае его заменял стол с зеленой промокательной бумагой. Дом этот имел одно большое удобство: тут можно было попутно заниматься деловой корреспонденцией. Девицы были все до одной опытные стенографистки. Дом посещался преимущественно деловыми людьми.
Мэкхит охотно продиктовал бы несколько писем. Но только Дженни была в курсе его корреспонденции и знала его привычки, – ей достаточно было двух-трех заметок, чтобы составить для него письмо. А Дженни не было. Она уехала с Блумзбери к морю. По-видимому, здесь все относились благожелательно к столь блестящему ее возвышению.
Мэкхит, стоя у стены, приподнял заслонку в обоях и прислушался к голосу, диктовавшему в соседней комнате; – «…в силу этого не можем понять вашу точку зрения. Либо вы сдаете «Сантос» по восемьдесят пять с половиной франков Антверпену, либо вы снижаете назначенную вами неслыханную цену («неслыханную» подчеркнуть), и тогда мы берем на себя все таможенные расходы».
Мэкхит угрюмо вернулся в кухню и сел с тем же недовольным видом.
Он все еще ждал Брауна. От беседы с Брауном зависело, уедет он из Лондона или нет. Все было подготовлено для его бегства. Груч будет ждать – его на вокзале – надо полагать, вместе с Фанни. Но вот прошло еще полчаса, стемнело, зажгли газ. Заведение постепенно оживлялось, а Брауна все не было. Мэкхитом никто больше не интересовался. Он уныло сидел на кухне и клевал носом.
Положение складывалось так, что он не мог уехать.
Сначала надо вновь прибрать к рукам ЦЗТ, а затем ликвидировать его. Ну что это за обеспеченное существование, когда человек, преследуемый полицией, не может даже спокойно уехать!
Что касается крупных дел с Коммерческим банком, то он, окруженный сплошь ненадежными людьми и жуликами, несомненно, мог бы гораздо лучше руководить ими из тюрьмы, чем из-за границы.
Острая потребность быть солидным охватила его. Некоторая доля честности и уважения к заключенным договорам, наконец – просто вера в людей были все-таки необходимы, когда речь шла о более или менее крупных делах. «Разве бы честность ценилась так высоко, – спрашивал он себя, – если бы можно было обойтись без нее? Ведь, в сущности говоря, весь буржуазный уклад держится на ней.
Нужно сначала выжать из своих служащих все, что возможно, а потом заняться честными и пристойными делами. Если нельзя верить собственному компаньону, то как сосредоточиться на делах?»
Наконец, часов около семи, явился Браун.
Этот дом был самым удобным местом для их деловых встреч. Тут за Брауном никто не следил. Было бы величайшей бестактностью пробраться сюда вслед за чиновником Скотленд-Ярда! В конце концов, его частная жизнь никого не касалась!
Браун сразу же стал осыпать его упреками.
– Почему ты все еще тут? – кричал он, бегая по комнате, как пойманный тигр. – Я ведь велел передать тебе, что твои дела очень плохи. Следствие ведет Бичер, а Бичер – самый ненадежный из всех моих чиновников. Когда он нападает на след, его уже не удержать, он совершенно забывает о дисциплине. Он готов арестовать собственного партнера по картам. Сегодня днем судебные власти осматривали труп. Бичер произнес речь, и они установили факт насильственной смерти. В основном подозрение падает на тебя. Самое скверное в деле – шантажное письмо этой самой Суэйер: она же прямо угрожала тебе разоблачениями о Ноже. Что ей было известно?
– Ничего, – сказал Мэк; он сидел на диване и перелистывал вечерние газеты. – Она только догадывалась.
– А этот Фьюкумби?
– Служащий моего тестя, отставной солдат. Судя по всему, он в последнее время подобрался к Мэри Суэйер.
Браун что-то записал на манжете.
– О'Хара сказал, что у вас есть алиби, но вы не можете предъявить его.
– Да. Протокол заседания наблюдательного совета. Никто не должен знать, что оно состоялось.
– Единственное спасение в том, что докеры, встретившие Суэйер, видели ее без спутника. Но твоя записка, назначающая ей свидание, – это нечто ужасное! И она приобщена к делу.
Браун опять раскричался. Мэкхит должен немедленно уехать, сию же минуту!
Мэкхит укоризненно взглянул на него.
– Я ожидал от тебя другого, Фредди, – заметил он сентиментально. – Я ожидал, что ты иначе отнесешься ко мне, если я обращусь к тебе в тяжелую минуту, когда все травят и предают меня. Памятуя о нашей дружбе, я рассчитывал, что ты скажешь мне: «Вот тебе прибежище, Мак. Отдохни здесь! Если ты потерял честь, то я тебе по крайней мере дам возможность спасти свое состояние».
– Что это значит? – вскинулся Браун.
Мэкхит с грустью посмотрел на него.
– Я не могу руководить из-за границы моими делами. Как ты себе это представляешь? Оппер говорит, что моя репутация погибла, если я сяду в тюрьму; но я понял, что они ограбят меня до нитки, если я уеду за границу. Я должен остаться на посту. Я должен сесть к тебе в тюрьму и вновь заняться делами. Мне, как старой кляче, суждено умереть в упряжи, Фредди.