Когда тьма любит

- Не надо тут из себя психолога строить! - рявкает он, и голос срывается на хрип. - Ты ничего не знаешь! Ты вообще ничего не знаешь о том, сколько я сделал, сколько вытерпел, сколько раз отец заставлял меня быть тем, кем я не хотел быть!

- Я знаю! - повышаю я голос, не сдерживая слез. Пусть знает, что мне тоже тяжело. - Я знаю, что с нами обоими он обращался как с инструментами. Но это не дает тебе права ломать меня. И не дает права оправдывать свою жестокость тем, что тебе тоже было плохо. Мне было гораздо хуже! Гораздо! Тебе-то что? Ты отыгрывался на мне, вымещал всю свою злость на мне, как на груше для битья. А я молча терпела. Это мне было хуже, потому что в том доме меня даже домработница не считала за человека. Меня избивали, а они даже не смотрели в мою сторону, будто я была просто тенью.

Самуэль замирает, будто слова мои прошивают его насквозь, и на секунду в его глазах мелькает что-то, похожее на стыд - но он тут же прячет это за привычной злобой.

- Да что ты знаешь о том, каково это - быть сыном этого человека? - хрипит он, голос срывается, и я вижу, как он пытается удержать эту ярость, будто она - единственное, что не дает ему рассыпаться прямо здесь, в этой больничной койке. - Да, я срывался на тебе! Но ты не знаешь, каково это - когда тебе каждый день говорят, что ты ничтожество, что ты ни на что не годен, что если не станешь жестче, то тебя сотрут в порошок! Я пытался стать тем, кем он хотел меня видеть, потому что думал - если я буду достаточно сильным, достаточно жестоким, он наконец-то скажет: «Ты молодец». Но он никогда этого не говорил. Никогда! А ты... Ты всегда умела быть тихой. Незаметной. И когда становилось совсем плохо, ты просто исчезала в своей комнате, закрывала дверь и делала вид, что ничего не происходит. А я должен был стоять перед ним и принимать удары.

- Потому что я не могла их выдержать еще и от него, - шепчу я, и голос дрожит, но я не пытаюсь его спрятать. - Я никогда не ненавидела тебя. Я боялась тебя. Каждого твоего шага и взгляда. И злилась на тебя. Но я никогда не хотела, чтобы тебя не было. Даже когда ты делал мне больно, перед глазами появлялся мальчик, который обещал защищать меня.

Он усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья - только горечь.

- Этот мальчик давно умер, - бормочет он. - Его отец убил первым.

- Знаю. Он умер вместе с мамой. В тот день... я потеряла не только маму, но и всю семью. В самый первый день. Больнее было не когда ты избивал меня годами. А когда я будучи еще пятилетним ребенком, у которого умерла мать, искала поддержки в тебе, а ты оттолкнул меня, накричав, чтобы убиралась с глаз. Я тогда еще ударилась головой об камень, когда упала. Вот тогда было больнее. И не от раны, а от того, что я потеряла старшего брата.

Он стискивает зубы, смотрит на меня так, будто хочет прожечь насквозь, но в этом взгляде уже нет прежней уверенности - только боль, которую он не умеет показывать иначе.

- Самуэль, ты... забыл одну вещь в погоне за всем этим. Ты ненавидел отца, его методы, его контроль, но стал куда хуже, чем он. Он отлично научил тебя, как сделать больно, - шепчу я, и в голосе нет уже ни злости, ни вызова. Просто усталость от этой старой, въевшейся в кости обиды. - И ты научился. Очень хорошо научился. И я впервые в жизни рада, что мамы нет, что она не видит, каким ты стал. Кто знает... может, и она бы под прецел попала. Она вовремя спаслась. А вот мне пришлось тяжело. Но теперь я чувствую, что тоже наконец спаслась. Меня спас Найт. Спас и от вас с папой и от жениха, который, как ты сказал, вытер об меня ноги. И я не жалею о том, что он сделал с тобой. Напротив, я ему даже благодарна. Потому что для меня никто и никогда не делал того, что делает он. И я не жалею о своем решении. Хоть весь мир пусть осудит. Главное - я наконец счастлива.

Я сбрасываю вызов, чувствую, как пальцы немеют. Секунду сижу, не шевелясь, смотрю на телефон, будто он вот-вот снова завибрирует, снова швырнет в меня чьи-то злые слова. Но он молчит. И это почти пугает сильнее, чем бесконечные сообщения Брендона.

Делаю глубокий вдох, но воздух не идет - он застревает где-то посередине, тяжелый, колючий. Хочется закричать, вытолкнуть из себя все это: обиду, страх, усталость от того, что столько лет я носила в себе эти воспоминания, как камни в карманах, и боялась их высыпать, боялась, что тогда они рассыплются и я не смогу собрать себя заново.

Но сейчас… сейчас я их высыпала. Прямо в лицо Самуэлю. И пусть он не услышал. Пусть отвернулся, спрятался за своей злостью, как за бронежилетом. Но я сказала. И от этого стало как-то... легче.

Телефон вибрирует. И это наконец-то Найт. Я сразу беру трубку и слышу такое любимое «ангел».

- Решил, что мой ангел соскучился по мне. Я ведь прав?

Я закусываю нижнюю губу, еле сдерживая слез.

- Д-да, - отвечаю как можно ровно, но голос все равно срывается. И он это моментально замечает.

- Ты плачешь? Что случилось? Никто ведь не приходил? Ты сейчас дома?

- Да, я дома, - шепчу, и голос ломается, будто по нему провели наждачкой. - Никто не приходил… Просто… Самуэль позвонил. По видео.

В трубке на секунду повисает тишина - та самая, в которой слышно, как у Найта внутри все сжимается. Для него это имя - как сигнал тревоги, как красный свет, который говорит: «Опасность».

- И что он тебе наговорил? - спрашивает тихо, но в этом «тихо» столько стали, что по коже бегут мурашки. - Мне стоит снова отправить его в кому?

Я даже умудряюсь рассмеяться с его слов.

- Не надо, - выдыхаю я. - Он и так в больнице. Хватит с него.

- Тогда что он тебе сказал? - голос Найта становится тише, но от этого только страшнее: будто он уже просчитывает каждый шаг, каждый вариант, как стереть эту боль с моего лица. - Если ты не расскажешь, я сам додумаю, и мне точно не понравится то, что я придумаю.

Я сажусь прямо на пол, прислоняюсь спиной к стене и подтягиваю колени к груди, будто так можно стать меньше, незаметнее, будто так слова будут не такими тяжелыми.

- Все то же самое, - говорю тихо, почти шепотом, чтобы они не разлетелись по всей комнате. - Про компанию, про Брендона… Про то, что я просто нашла себе щит. Что я никчемная, что все, чего я добилась, - это прятаться за чьей-то спиной.

- Разве это плохо? Стыдно было бы парню прятаться за юбкой женщины. А место женщины и так за спиной мужчины. По крайней мере так рассуждают настоящие мужики.

Я и не сомневалась. Ни капли не сомневалась в нем.

- А еще я ему сказала..., - продолжаю, сглатывая комок, который снова подкатывает к горлу. - Все. Про то, как он меня отталкивал, когда мама умерла. Про тот день, когда я упала и ударилась головой. Про то, как я боялась каждого его шага. Я вывалила все, Найт. Все, что столько лет держала внутри.

- Молодец, - говорит он спокойно, но я слышу, как в этом спокойствии дрожит напряжение. - Говорю же, ангел не иначе. Тыжело было? Особенно когда знаешь, что человек не хочет слышать.

- Он и не хотел, - усмехаюсь горько. - Сначала злился, потом пытался оправдаться, что отец его ломал, что он просто не знал, как иначе… А я не хотела его оправданий. Я хотела, чтобы он просто понял, каково было мне. Чтобы хоть раз посмотрел на меня не как на помеху, а как на сестру.

- И понял? - спрашивает он, и в голосе нет осуждения - только искренний интерес.