Когда тьма любит

Глава 30 Найт

Они замирают на мгновение, оценивая меня. Один из них, крепкий мужик с татуировкой на шее, шагает вперед, но я уже знаю, как разыграю эту партию. Опыт улиц не учит вежливости, он учит бить первым, не думая о последствиях. Они разом наступают на меня. От первого удара я с ловкостью уворачиваюсь, машинально нанося ему в ответ по морде. Он валится на пол, схватившись за челюсть, но остальные накатывают волной.

Я ухожу влево, используя инерцию их собственного напора, и локтем встречаю второго в солнечное сплетение. Хриплый выдох - и он оседает вдоль стены, кашляя и пытаясь втянуть воздух. Один из них выбрасывает руку с электрошокером - я ныряю под дугу его замаха и со всей силы бью голой ступней по колену. Хруст, крик, и я выкручиваю ему запястье, выбивая оружие. Получаю ожог под ребрами - кто-то успевает задеть меня тем же разрядником, пока я занят, - но боль только разжигает злость, заставляя забыть о глупых рецепторах.

Кабинет превращается в клетку, где каждая секунда стоит выбитого воздуха и ломающихся костей. Я хватаю этого мужика за грудки и швыряю на двух других, сбивая их с ног.

Сопротивление плотное, дышать нечем, но я уже не чувствую усталости: внутри какая-то звериная волна перекрывает все, оставляя лишь одно - добраться до того листка. Они наваливаются вдвоем, пытаясь заломить мне руки за спину, но я вцепляюсь зубами в предплечье ближайшего, и тот воет, отпуская хватку. Но их слишком много.

Кулак врезается мне в ребра, выбивая воздух. Я спотыкаюсь о ножку стула, едва удерживая равновесие. Еще один удар - на этот раз в живот. Боль растекается горячей волной. Я хватаю со стола тяжелую подставку для бумаг и со всей дури вмазываю ближайшему в висок. Он падает, увлекая за собой еще двоих. На секунду образуется просвет.

Я делаю рывок к столу, протягиваю руку к той самой папке. Пальцы уже касаются бумаг, когда чья-то железная хватка сдавливает мое горло сзади. Задыхаюсь. Бью локтем в солнечное сплетение, хватка ослабевает. Рывком разворачиваюсь, швыряя противника через стол. Папки и документы взлетают в воздух белой метелью.

В хрипе и лязге опрокинутой мебели я снова вижу ее лицо. Испуганное. Это придает мне дикой, животной силы. Я не имею права проиграть здесь. Собрав волю в кулак, я пробиваюсь сквозь их кольцо к окну. Не для того, чтобы бежать. Рука снова тянется к папке, валяющейся на полу среди осколков стекла от лампы. И в этот миг в дверном проеме возникает он - Карпов. В своем идеальном халате, с холодными, спокойными глазами.

Он смотрит на меня, на хаос в кабинете, на разбросанные документы. Его взгляд на секунду останавливается на листке, что я крепко держу в руках. Ни тени паники.

- Оставьте его, - тихо говорит он охране. - Он уже никуда не денется.

Охранники отступают, тяжело дыша, образуя полукруг. Я, прижимая к груди смятые бумаги, мое болезненное прошлое и не менее болезненное будущее. Медленно выпрямляюсь. Боль в боку пылает, но я игнорирую ее. Мы смотрим друг на друга через разрушенный кабинет.

- Думал, найдешь здесь правду? - Карпов делает шаг вперед, его голос - шипящий шепот. - Правда сожжет тебя, мальчик. Как сожгла твою мать.

Я молчу. Каждый мускул напряжен, готов к новому броску. Но я не двигаюсь. Не нападаю, хотя до смерти хочу прикончить этого ублюдка.

- Забери свои бумажки. Они ничего не изменят. Юридически Элеонора Джефферсон - моя пациентка с тяжелым диагнозом. А один украденный документ - просто бумажка. Но ты… ты теперь мой гость надолго. Нарушение режима, нападение на персонал, кража. Добро пожаловать в настоящую лечебницу.

Охранники снова сжимают круг. Я отступаю к окну, спиной чувствую холод ночного стекла. За ним - свобода, всего один прыжок. Там - Дэн, который, наверное, уже готов меня прикончить. И там - она, ради которой все это.

- Раз уж мне все равно пришел конец, не скажешь, что это за правда, из-за которой пришлось поплатиться моей матери? Сам ведь говоришь, что мое место здесь. Запичкаешь меня, как и мою мать и дело с концом. Все равно забуду все.

На его роже расползается наглая ухмылка. Такая раздражающая, что хочется со всей силы врезать ему, чтобы убрать ее на хрен.

- Самуэль Рохас..., - произносит он, бросая взгляд на бумажку, которую я держу так же крепко, как и мамину. - Так вот о ком ты говорил. Сирия Рохас.

Каждая клетка моего тела напрягается, когда он произносит ее имя. Сука! Я сжимаю бумаги до хруста, пальцы дрожат от ярости, но я заставляю себя дышать ровно. Уёбок видит мою реакцию и упивается ею, как наркотиком. Он делает еще шаг вперед, переступая через осколки стекла, и останавливается в двух метрах от меня. Охранники ждут команды, но он наслаждается моментом, растягивая время.

- А ведь твой отец тоже нашел свою женщину. Вот только очень поздно. У него уже была жена и ребенок. Жена, которая была готова на все, чтобы сохранить свою семью и мальчик, который не хотел видеть свою мать в слезах. Но с каждым днем он все сильнее влюблялся в нее, и тогда я выиграл джекпот. Получил кучу бабок и мгновенно прославился, просто поставив ей диагноз. Легко. Пара подписей, пара уколов - и она уже не помнила даже себя. Хочешь той же участи для своей любимой?

Я молчу, но внутри все кипит. Сирия. Ее имя - спусковой крючок, за которым тьма. И если я переступлю эту тьму, то уже не уверен, что смогу увидеть своего ангела. Только эта мысль держит меня сейчас. Иначе бы я всю эту клинику на хрен разнес бы. Не оставил бы тут ни одну живую тварь.

- Ты не знаешь, где она сейчас и что с ней делает ее жених, - продолжает он капать кислотой на мою сдержанность, от которой еще немного и ни черта не останется. Я просто взорвусь. Итак еле держался все эти дни, заставляя себя думать о чем угодно, кроме того, что она с ним. - Они могут убрать и ее, если будет мешать их планам. Возможно, даже убирает прямо сейчас. Так что, Джефферсон, отдай бумаги, если не хочешь для нее той же участи.

- Ты сказал, что они ни черта не докажут, - цежу сквозь зубы, сжимая их сильнее.

- Не докажут. Но мелкие неприятности мне ни к чему. Ни с Ридами, ни с Рохас. Твоя мать уже мертва, а она все еще жива и здорова. От твоего решения зависит ее дальнейшая судьба. Что выберешь? Рассказать всем правду о смерти матери? Или защитить ту, что стала всем для тебя?

Я смотрю на него, и в голове проносится тысяча мыслей. Каждая - как нож, режущий надежду. Мама. Ее пустые глаза в последние месяцы. Ее бред про людей в белых халатах, которым я тогда не поверил. А теперь я стою здесь, в этой же клетке, и тот же ублюдок предлагает мне сделку. Я сжимаю бумаги так, что края впиваются в ладони, оставляя красные полосы. В груди разливается ледяная пустота, смешанная с огнем.

Я могу швырнуть эту папку ему в лицо, прыгнуть в окно и сбежать. Так я спасу ангела. Но тогда предам память матери, ее последнюю улыбку, которую стерли уколами и ложью. Я так долго шел к этой правде, так долго мучился. И вот она в моих руках, но будто ее нет. Карпов ждет, его глаза сканируют каждое мое движение. Он чувствует мою слабость, как акула чувствует кровь.

- Ты думаешь, я поведусь на это? - мой голос хрипит, срывается, но в нем звучит сталь. - Ты уже блядь убил мою мать! Лишил ее разума, а потом и жизни. И теперь ты хочешь, чтобы я поверил, что ты пощадишь Сирию? Да ты просто тянешь время, пока твои люди не скрутят меня окончательно.

Мудак улыбается шире, чем выбешивает меня сильнее, но в глазах мелькает что-то похожее на раздражение. Он поправляет халат, будто стряхивая невидимую пыль, и делает еще шаг ко мне. Охранники напрягаются, но он поднимает руку, останавливая их.