Страница 45 из 67
— Ну хотя бы потому, что только друиды использовали омелу в своем культе. У сатанистов и мормонов другие погремушки, насколько мне известно.
— Ты же понимаешь, что омела могла попасть в раны случайно, – заупрямился Свет. – Какое дело этим друидам до Шульмана и Козлова?
— Им есть дело до всего, что связано с природой. А их разработки природе наверняка наносят вред. Не хочешь – не занимайся. Тогда ты занимаешься опросами гостей на юбилее Серябко, а я – друидами. Будем считать, что я собираю материал для будущей статьи, – выкрутилась Аля. Не говорить же следователю, в конце концов, что следствие надо отвлечь от Серябко, пока тот не переведет деньги на счет клиники.
— Я упустил момент, когда ты ушла с головой в журналистику. Мне казалось, что ты специалист по связям с общественностью управления МВД, – усмехнулся Свет.
— Одно другому не мешает, – Аля открыла дверь и уже собиралась выйти в коридор, когда в спину прилетело:
— А что с твоими руками? Опять собаки напали?
— Со ступенек упала. С детства проблемы с координацией, – мгновенно сориентировалась она.
— А мне казалось, что у танцоров их нет, – улыбнулся Свет, а у Али все внутри замерло. Первой мыслью было – он каким-то образом узнал ее в Кицунэ. На смену ей пришла вторая – нет, это решительно невозможно. А затем Аля чуть не рассмеялась от облегчения. Какая же она идиотка – в кабинете ее фотографии с танцевальных времен! Она натянула на лицо кривую ухмылку и повернулась к Свету.
— Все течет, все меняется, – снова отвернувшись, быстрым шагом вышла из кабинета.
Спускаясь по ступеням, она внезапно запаниковала: а если он знает? Она же его узнала, это он тогда спас ее. Но Аля тут же попыталась успокоить себя. Свет был в клубе в обычной одежде, он не прятал лицо и волосы за маской, в отличие от нее. Почему бы ей его и не узнать? Она же, со своей стороны, сделала все возможное, чтоб и более близко знающие люди не догадались, кто Кицунэ такая. А человек, видевший ее замаскированную один раз в жизни, так и вовсе никогда бы ее не узнал.
Внезапно пришло ощущение, что следователь с ней играет. Возможно, догадался каким-то образом, что она вовсе не помогает следствию. Ей нужно быть с ним осторожной. Он не дурак, в конце концов. Ведь он уже однажды размотал то, что не смогли раскрыть матерые следаки, и сделал это с впечатляющей скоростью. Недалекие парни не выходят за сорок восемь часов на серийного убийцу. Нужно следить за каждым своим жестом, словом и взглядом. И уж тем более не вестись на дурацкие подкаты в стиле: «В моем вкусе ты». Да и что она ведет себя как восьмиклассница? Принимает банальные и пошлые комплименты за искренний интерес. Может, к психологу записаться? От одной мысли Алю передернуло. Нет уж, лучше напишет об этом в дневнике.
Перед тем как отправиться в офис к Серябко, она свернула в кабинет к Пал Палычу, который на рабочем месте отсутствовал. Поинтересовавшись у его секретаря, не оставлял ли он чего для нее, Аля получила тоненькую папочку, в которой лежали два листа скудной биографии нового театрального директора.
Аля быстро пробежалась по ним глазами и споткнулась о строчку «Приводы в полицию». Оказывается, Александр участвовал в акции против вырубки старинного сквера возле театра, которым руководил раньше. И не просто участвовал, а голым залез на экскаватор, который собирался выкорчевывать деревья, и читал оттуда монолог Гамлета. Аля закатила глаза – только еще одной экошизы им в городе не хватало. Еще и такой экстравагантной. И хотя в глубине души Аля поддерживала эти акции и неравнодушных людей, потом ей приходилось прилагать огромные усилия, чтобы вытащить их из беды. Поэтому с появлением в городе очередного активиста Аля начинала жалеть саму себя, потому что в списке ее забот добавлялся еще один человек. Хотя теперь ей было понятно, почему мама и директор почувствовали друг к другу такую симпатию. У них действительно было много общего. Впрочем, в том, что мама кого-то привлекла, не было ничего удивительного. Тут скорее интересен факт, что кто-то заинтересовал маму. А в том, что этот Александр ее заинтересовал, Аля не сомневалась. В кабинет мама пускала только самых близких. Теперь Але предстояло узнать, в каком таком проекте мама собирается участвовать. Она вовсе не рассматривала это как вмешательство в личную жизнь. Для Али знать все и обо всех было способом защитить близких от беды. Прихватив папку, она спустилась и направилась к выходу, намереваясь отправиться в офис Серябко.
— Орлик, к тебе, – окликнул ее дежурный, неодобрительно кивнув в сторону лавки, где снова обнаружился Достоевский. Сегодня от него не так ужасно пахло. Видимо, наведался в баню.
— Федор Михалыч, какими судьбами? – Аля подошла к бывшему учителю и села рядом.
— Ксенофонт пропал, – шмыгнул носом Достоевский. – А ваши искать не хотят. Я уже второй раз прихожу, заявление не берут.
Аля перевела недоуменный взгляд на дежурного. Тот вспыхнул:
— Орлик, ну е-мое, мы еще бомжей искать будем? Мало нам забот!
— А что, бомж не человек? – вдруг ощерился обычно мирный Федор Михайлович. – Помер Максим, так и хер с ним? Так, получается?
— Так, тихо! – прикрикнула Аля на обоих. – Что происходит?
— Ксенофонт пропал, говорю же тебе! – снова шмыгнул носом Достоевский и провел грязным рукавом по покрасневшим глазам. – Два дня как нету. Ушел на реку и не вернулся.
— Да пьяный в реку свалился и утонул! – выкрикнул со своего места дежурный. – Мы теперь будем бригаду водолазов вызывать, что ли? Потеплеет, сам выплывет.
— Заткнись, Петя, – бросила ему Аля и обратилась к Достоевскому: – Раньше он так пропадал?
— Никогда! – решительно отверг тот. – Всегда домой ночевать приходил.
— Надоел ты ему, нашел себе другого, – снова не удержался от колкости дежурный и захохотал, довольный своей шуткой.
— Заткнись, я сказала, – повысила голос Аля. – Как давно пропал?
— Позавчера. Утром ушел, и нет. Целый день нет, ночью не пришел и утром тоже, – в глазах Достоевского снова блеснули слезы. – Чувствую, беда с ним, Аленька, помоги, Христом Богом тебя прошу.
Дежурный закатил глаза, а Аля почувствовала, как накатывает гнев. Она резко встала и подошла к дежурному, наклонилась над ним и протянула руку.
— Ручку и бумагу.
— Орлик, ну ты серьезно? – скривился тот. – Да дрыхнет он пьяный где-то, проспится и придет. Ты что, не знаешь, что у нас с раскрываемостью?
— Плевать мне на твою раскрываемость, – процедила она. – Ручку и бумагу.
— Ну зачем тебе? Твой дружок хотя бы писать умеет? – скривившись, дежурный потянулся к ручке и бумаге, всем своим видом демонстрируя, что Алино рвение он решительно не одобряет.
— Умеет, поумнее тебя будет. Кстати, писать заявление буду я, у меня друг пропал. А ты примешь, зарегистрируешь и передашь в работу.
— Орлик, да ладно тебе, – дежурный застыл, глядя на Алю непонимающе.
— Ручку и бумагу! – прикрикнула та. – Я что, непонятно выражаюсь или мне сразу к начальству идти?
Дежурный, снова сделав недовольное лицо, передал Але бумагу и ручку, та вернулась на лавку к Достоевскому.
— Имя, фамилию, отчество Ксенофонта знаешь?
— Романов Ксенофонт Всеволодович, – отчеканил Достоевский.
Аля с удивлением взглянула на бывшего учителя. Ей казалось, что Ксенофонт – это кличка вроде Достоевского, а в реальности того зовут Константином или Федором.
— Его реально так зовут? – поразилась она.
— Конечно. Он же из семьи профессора. Только беда с ним по молодости случилась, заболел. Пока родители были живы, то держался, а как мать с отцом умерли, то братец из квартиры быстро выселил, переписал жилье на себя. Так Ксенофонт на улице и оказался.